Грянул смех.
— Послушайте-ка, что однажды случилось из-за этого чертова леса, — опять заговорил Тими. — Сгорел у нас под Гирокастрой лес, а эти из префектуры быстренько телеграмму отбили Мусе Юке, он тогда был министром сельского хозяйства. Написали они так: «В лесу у госпожи Лябовы случился пожар». А телеграфист в Гирокастре возьми да и передай по-нашему. Вот и получилось: «В… у госпожи Лябовы случился пожар». Прочитал Муса-эфенди телеграмму, аж глаза у него на лоб полезли. «Сволочи! — орет. — Смеяться надо мной вздумали?» И приказ: «Телеграфиста в тюрьму!»
Такие истории хоть изредка, но вносили какое-то разнообразие в унылую монотонность тюремных разговоров. Обычно заключенные толковали о своих заботах, о судебных процессах, чаще же всего об амнистии. Не проходило ни одного праздника, чтобы об этом не заходила речь. Начинал кто-нибудь один, остальные подхватывали и выдавали догадку за достоверное известие.
В те дни тоже только и разговору было что об амнистии. Двадцатипятилетие независимости — большой праздник! Наверняка будет большая амнистия, говорили все. Кто-то клялся, что он это точно знает, ему сообщил один знакомый, который служит в министерстве юстиции, другой поддакивал, что так оно и есть, ведь и ему то же самое сказал один приятель, который слышал все собственными ушами от самого премьер-министра. Третий клятвенно уверял, что это правда, и пересказывал по пунктам содержание указа, как будто заучил его наизусть. По-видимому, родственники заключенных распространили слух и за стенами тюрьмы, потому что в газете появилось опровержение. «В последние дни, — писала газета, — распространились слухи о якобы подготавливаемой правительством амнистии преступников, отбывающих наказание в тюрьмах королевства. Наша газета обратилась за информацией в компетентные органы и сообщает читателям, что никакой амнистии в ближайшее время не намечается».
Опровержение подействовало на всех, как холодный душ. Разговоры заключенных об амнистии прекратились, воцарилось уныние, все ходили мрачные. В тот день Лёни неожиданно вызвали на свидание.
Он, как и все, был подавлен и не находил себе места от тоски по дому. В соседней камере кто-то меланхолично напевал:
— Лёни Штэмбари! Лёни Штэмбари! — послышалось из коридора. Лёни прислушался. — Лёни Штэмбари! — позвал какой-то заключенный, просовывая голову в дверь камеры. — На свидание.
Лёни выскочил в коридор. Кто это может быть?
В соседней камере пели:
Лёни побежал к выходу. За железной решеткой толпился народ: крестьяне из разных мест, хорошо одетые господа, какая-то женщина в трауре, старуха, держащая за руку двоих детей, суетящиеся надзиратели. Кто-то плакал в голос, пожилая женщина тянулась погладить сквозь прутья решетки молодого парня, женщина-горянка что-то громко рассказывала. Среди заключенных, вызванных на свидание, вертелись и такие, к кому никто не пришел, и они пробрались сюда поглазеть на посетителей.
— Лёни! Лёни!
Он ожидал увидеть отца или кого-нибудь из деревни и как-то не заметил за головами посетителей господина Демира и Шпресу.
Охранник открыл дверь, и Лёни очутился меж двух стальных решеток.
— Как дела, Лёни?
— Все хорошо, господин Демир. А вы как живете?
Покраснев, Лёни протянул руку Шпресе. Она, в светлом платье, казалось такой чистой, а в каком же виде был он — обносившийся, грязный, небритый, обросший.
— Дома у тебя все в порядке, Лёни. Отец здоров. Не смог сейчас приехать — уехал в Дэлыньяс, но скоро тебя навестит.
— Тебе большой привет от Вандё, — сказала Шпреса. — Мы его взяли к себе, ты знаешь? Он в школу ходит. Видел бы ты, как обрадовался Агим!
— Как госпожа Рефия?
— Хорошо, передает тебе привет.
— А зачем отец поехал в Дэлыньяс?
Господин Демир удивился.
— Ты ничего не знаешь?
— Нет. А что случилось?
Учитель горестно покачал головой.
— Беда никогда не ходит одна, так-то, Лёни. Твоего отца выселили из деревни.
— Кто выселил?
— Бей. Ты же знаешь, земля ему принадлежит.
— Но выгонять-то за что? Нет такого права! — закричал Лёни.
— Какое тут право, сынок, оставь, — тихо проговорил учитель. — Ты об отце не беспокойся. Он опять устроился в кирпичную мастерскую, старое ремесло вспомнил, поселился у сестры в Дэлыньясе.
У Лёни потемнело в глазах от ярости, он застонал, сжав зубы.
— Не надо, Лёни, не расстраивайся, — утешал его учитель. — Ничего, все устроится. Мы тебе белье принесли. Отец тебе денег передал. — Он достал из кармана два доллара. — Бери!
Лёни опустил голову. Ему не верилось, что эти деньги от отца. Откуда они у него?
— Нет, господин Демир, деньги я не возьму.
— Бери, не будь ребенком.
— А от мамы тебе вот это. — Шпреса подала Лёни кулек. — Там курабье. Она для тебя испекла.
Лёни был растроган.
— Может, тебе что-нибудь нужно?
