Когда Стеша Курашева увидела мужа наутро после памятной ночной тревоги — твердо стоящего на ногах, молчаливого, как прежде, только с какими-то особенно светлыми глазами, схлынула тоска, она успокоилась. И счастье колыхнулось под сердцем, как ребенок, живое, ощутимое. Состояло счастье это для нее из свободы и простоты жизни — из того, что мальчишки похожи на отца; из привычного ей уже снега, завалившего весь мир, из того, что есть река, где он поймал рыбу. Рыбу для нее. Состояло счастье это из спокойной понятности желаний.
— Ее зовут Жанна. Я очень рад, что вы пришли, — сказал Курашев.
— Вспомни, когда ты без разрешения сел в штурмовик, напоследок, и упал… Если бы не болото! Я думала — умру. Но все обошлось, и тебя оставили.
— Нет, — сказал отец. — Простите, еще одну минуту… Вера, что же ты молчишь, Вера? Мы столько говорили об этом с тобой. Вы знаете, — заговорил отец, обращая лицо к Меньшенину и смотря ему прямо в глаза своими неулыбчивыми глазами. — Мы затем и приезжали, чтобы вас просить. Но потом подумали — слишком много у вас работы. И подумали с ней еще, что если нужно, вы и сами будете делать операцию.
Сашок «с» не выговаривал.
Прозвенел Дальний привод, прозвенел Ближний, метнулись в приборах стрелки, когда проходили над последним приводом, и успокоились: Ан-8 шел к узкой полоске бетона. И Барышев весь отдавался непривычному для него ощущению такой неторопливой посадки. Но почему-то их отправили на второй круг. Поднатужились опять оба громадных двигателя, завыли где-то в утробе машины электромоторы, убирающие закрылки, загремело под ногами — это втягивалось шасси, уже готовое к встрече с бетоном, но машина еще некоторое время, приседая вниз, тяжело шла вдоль ВПП. И только тут Барышев увидел: длинными рядами, «елочкой», словно автомобили на большой стоянке в Москве, стояли истребители, те самые, описание которых им читали в полку на занятиях.
С грустной и тревожной радостью возвращалась Мария Сергеевна к себе.
Жоглов ответил не сразу.
Мать, не выпуская из рук гребня, обернулась.
— Пожалуй, вы правы…
На станции оказалось лишь полтора литра. «Вы что — не понимаете? Где мы вам возьмем столько — резус минус да еще и второй группы?! Заказывать надо».
— Далеко, видимо, идем, парень.
На другом конце телефонного провода некоторое время молчали. Потом она негромко сказала в самую трубку:
Скрипнув сапогами, военный обернулся на его шаги. И его глубоко посаженные глаза стриганули вошедшего из-под высокого лба.
Зимой он тоже бродил там, проваливаясь в снег. И маячил на краю аэродрома, не зная, что издали для людей, выпускающих эти неуклюжие и послушные машины и принимающих их, он смешон в своей лохматой шапке, черном пальто и черных валенках, которые надевал только для этой цели.
Уснула Мария Сергеевна под утро…
Наталье хотелось сгладить чем-нибудь свою резкость, но она глянула только на Стешу и круто, так, что ее волосы описали круг у лица, повернулась и ушла.
На семнадцать ноль-ноль он приказал собрать летно-подъемный состав в классах — хотелось ему еще раз поговорить с летчиками.
Не доезжая до бетона, она остановила машину, сошла и медленно двинулась вдоль полосы. Ее было хорошо видно. Мотоцикл работал, но Стеша, видимо, не собиралась скоро уезжать. Кто-то отправил к мотоциклу солдата на велосипеде. Трава доставала чуть не до ступиц, велосипед петлял. Солдат положил его в траву и пошел дальше пешком. Было видно, как он вынул ключ из замка зажигания и, стоя у мотоцикла, смотрел вслед женщине.
Он убрал перикард до самого устья полых вен, иссек спайки аорты и легочной артерии. Казалось, руки его, толстые, красные даже сквозь перчатки, не движутся, а они двигались — одни пальцы и крохотный, похожий на перышко, скальпель.
Нелька почувствовала себя неловко — за все это утро, за свои мысли и ощущения, словно ее уличили в запретном.
— Я понимаю вас, товарищ маршал… — отозвался Волков негромко.
Когда прошел тот первый угар неожиданной влюбленности, угар от весны, от предчувствия победы, она, в сущности девчонка, вдруг почувствовала себя гигантом, овеянным славой. Видя неумолимую поступь могущественной армии, она сознавала себя ее частицей. А если честно — то не очень малой частицей. Да, именно это сознание себя не просто человеком, а представителем неудержимой и в то же время гуманной силы и подготовило тот порыв, с которым она ответила Волкову. Потом, спустя некоторое время, она, поумнев и погрустнев, поняла, что Волков поразил ее воображение тем, что все в нем очень соответствовало ее состоянию и ее представлению о том, каким должен быть настоящий мужчина.
«У меня же целая неделя впереди!» — вспомнил он и повеселел окончательно.
Вечером, выйдя из клиники, она увидела Меньшенина. Он собирался сесть в машину, но заметил ее и подошел.
Со дня последней операции прошло более семи дней. Они потеряли только одного больного. Умерла Киле.
Под белым колпаком угадывался его могучий голый череп. Он опирался лбом на руки, словно закрывал глаза от света.
— А что, пожалуй…
— Что ты? — спросила она.
