— Профессорская работа…
Потом вернулась Людмила.
Когда ранорасширитель открыл переднее средостение, сквозь панцирь перикарда почти не передавались толчки сердца.
— И я видела ее. Знаешь, Миша, я очень много думаю о ней… Она была у нас… Там, дома. Она прилетала на один час, и я затащила ее к себе. Мы говорили с ней. И как-то очень хорошо поняли друг друга.
— Поднимайте пару с Северного, — сказал генерал Волков. — Пусть он их увидит. Потом пошлете отсюда. А сейчас готовьте пару. Из тех, что на земле.
Радиальный луч ходил по экрану, поджигая облака и стену снега где-то еще севернее, чем предполагалась встреча, и две точки наших истребителей. И потом с каждым оборотом луча стало все отчетливее видно, что одна точка — та, что стала падать к югу, — машина Смирнова, а та, что шла выше и выше по экрану, — Курашев. Теперь он шел один. Вернее, их было двое — капитан Курашев и его оператор в задней кабине — Рыбочкин. Но Поплавский видел своим внутренним взором одного — сидящего впереди. Он видел ночь за прозрачным колпаком истребителя и, словно сам был сейчас там, чувствовал, как эта ночь, промозглая, не пронизанная ни одним лучом света, смыкалась где-то у горла, и казалось, что это не ларинги обнимают шею, а темнота.
После операции Меньшенин зашел в реанимационную, постоял над мальчиком. Его трудно было узнать — тонкие шланги от кислородного аппарата, подведенные к ноздрям и закрепленные пластырем, изменили знакомое тоненькое лицо. Да, ничего Колиного в лице этом не было — все принадлежало болезни.
— Так наши ребята говорят…
Она знала, что потом, после того, что сейчас произойдет, он встанет. И, большой, сильный, будет бодро ходить по комнате, закурит, и ей опять не будет места в его жизни. А если будет, то где-то на самом краю.
Командующий выслушал доклад Волкова, неулыбчиво разглядывая его громадную фигуру, пожал ему руку маленькой цепкой рукой и пошел вперед к большому столу, с которого свисали карты.
Жоглову, здоровому, сильному, было невыносимо трудно говорить с человеком, который фактически умирает и наверно знает, что умирает.
— Только бабушке не говори ничего раньше времени. А то она все сделает, чтобы перевести твоего летчика в Москву…
Она неожиданно откинулась назад и вдруг, разбросив руки в стороны, сказала:
С большим трудом Барышев убрал крен на правое крыло, не понимая, отчего машина сваливается вправо.
Как-то Первого мая, рано утром, отец, собираясь на парад, брился в ванной. Его парадная тужурка со всеми орденами осталась почему-то в гостиной.
Утром в штабе их ожидали подполковник из политотдела, лысеющий с темени, тучный, с цепкими маленькими глазами на добродушном лице, и помощник по комсомолу, капитан в новенькой форме. У него было молодое тонкое лицо, и высок он был, и гибок, и одет так, что ясно становилось при одном взгляде на него: форму свою он носит с наслаждением, как носил бы черный костюм на банкете и спортивную одежду в первомайской колонне, и значок — красная капелька над кармашком тужурки при отсутствии иных отличий и колодок, — все это делало его здесь особенно приметным. Он только что вернулся из Москвы с семинара, был весь еще полон Москвой, и казалось, что и от всей его фигуры веет чем-то столичным.
Если встречать чужую машину, то уже сейчас надо поднимать истребители: через минуту может быть поздно! Не изменит она курс — и встреча может произойти уже не у границы, а в глубине, над нашими водами. «Да, пора», — мысленно проговорил Поплавский и вслух произнес:
— Да. Витька и сын. И все же так оно и есть.
— Нет, товарищ генерал, подполковник справится. — Он кивнул при этом на сухощавого руководителя полетов. — А в крайнем случае, оттуда есть связь с СКП.
Поплавский помнил фотографию «Валькирии»: длинное иглоносое тело на слабеньком, на первый взгляд, шасси, с тяжелым громоздким хвостом и крошечной кабиной для пилотов. От этого «Валькирия» производила впечатление хищной птицы.
— А вообще… его следовало бы сбить. Комплексом, — после того, как они остались вдвоем, сказал маршал. — Я все время думаю — надо было проучить наглецов. Сбить уверенность в безнаказанности.
— Не заперто!
И в то же мгновение поняла: Рыбочкина. Здесь, за этим столом, сидел Рыбочкин.
Они пошли пешком, хотя расстояние было немалым, и огоньки «третьей зоны» маячили где-то далеко впереди и терялись среди посадочных огней. Воздух был настолько пропитан холодной сыростью, что уже через несколько шагов лица Волкова и полковника сделались мокрыми.
— Нет. Нет, не звонила.
— Вера, — тихо позвал он. — Ну что ж ты, Вера…
— Вали, вали отсюда! Ты! Что ты знаешь о жизни?! Тебя бы в мою шкуру. И из-за чего — из-за пьяного старика я гнусь здесь. — Он говорил это так, что Ольга неожиданно сказала:
