Возле столика с инструментами — он стоял в углу у окна — Рая, наклонясь к Ольге, прошептала:
— И ты молчал… — угрюмо сказал Волков.
«Не мальчик же я, чтобы спрашивать «почему». И не комсомолец тридцатых, чтоб говорить: «Когда, наконец…» Да армия и не допускает подобного», — хмуро думал полковник, отирая лоб и брови ладонью. Он теперь и сам не знал, чего хочет от генерала.
— Ты спросила, хватит ли у меня духу повторить отцу то, что я сказала тебе.
Полковник ждал его в приемной. Он искал что-то на лице Барышева и спросил:
— Неужели я никогда не поправлюсь?..
А с правой стороны от Стеши шел, прихрамывая, Поплавский — подтянутый, точно новенький, прямо с завода самолет. И золотая Звездочка над пестрой строчкой колодок на его зелено-пыльного цвета тужурке посверкивала острыми лучиками.
Несколько мгновений маршал молча смотрел на Барышева, потом указал глазами на стул:
— Ты чего это? А мамка?..
С той поры Ольга не стеснялась. Дома редко готовилось что-то такое, что можно завернуть в бумагу или положить в сумочку. Свою зарплату Ольга тратила — то купит что-нибудь отцу, то матери, то Наташке, то Поле. Никто дома не радовался этим подаркам, а дарить вошло у нее в привычку. И она не перестала делать это даже тогда, когда однажды увидела, как отец отдал зажигалку, которую она купила для него за сорок рублей. Там было место для сигарет, и зажигалка заправлялась газом из баллона (баллон купила тоже). Она была не то серебряная, не то еще какая-то, но сделали ее роскошно. И она понравилась гостю. Какому-то танкисту. Отец сказал:
Но где-то внутри себя он должен был как-то сравнить то, чего добился сам, с тем, что теперь представлял для хирургии Меньшенин. Это сравнение неизбежно, если имеешь в виду своего ровесника и чуть ли не однокашника. В один год они закончили институты (правда, разные), в один и тот же год (с разрывом в месяц-полтора) защищали диссертации, и защищали в одном и том же месте, чуть не с одними и теми же оппонентами.
— Знаете, генерал, в сущности, хирурга с большой буквы, ведущего хирурга в мировой медицине из женщины ни разу не вышло. Есть в них, знаете ли, какое-то неистребимое сердоболие. А в сущности я хотел сказать иное. Вы хорошо женились, генерал.
Только первые две реплики они произнесли, летя рядом, а потом огненный вымпел машины Чаркесса косо ушел назад.
На высоких функциональных кроватях лежали оперированные. Резиновые шланги, нержавеющая сталь и стекло, и тот приглушенный, размеренный и тем не менее предельно напряженный ритм борьбы за человеческую жизнь. Всякий раз, когда Ольга переступала порог этой палаты, волнение, а поначалу страх перехватывали ей дыхание.
— Чушь! — резко сказал Волков.
— Можно?
— Может быть, поедем к нам, Алексей Семенович, да и пора уже — пятый час. Мария рада будет.
В кабинете главного врача госпиталя она застала женщину в кожаной с чужого плеча куртке. Женщине много не надо, чтобы понять другую женщину. Та, что была в кабинете и смотрела прямо перед собой светлыми твердыми глазами, была нездешняя. Ни следа краски на бледном утомленном лице, морщинки у рта, и только соломенные волосы были ухожены, отливали металлом, но и те были схвачены наспех. Точно женщину эту оторвали от каких-то очень будничных дел.
Ольга, выбрав минуту, зашла к Кулику. Тот курил прямо в палате, хотя это было строжайше запрещено. И Ольге показалось, что он пьян.
— Мальчишки, отец летит.
— Я привез орден твоему летчику и майорские погоны. И выговор командиру его — Поплавскому.
Алексей Иванович понимал, что никто не поможет ему разобраться во всем том, что творилось сейчас у него в душе. И только он сам обязан это сделать. Он докурил папиросу, погасил ее о батарею, чего никогда прежде не делал, и вернулся к столу.
Мария вышла. Через минуту появилась младшая, Наташа. В синеньком халатике, из которого она выросла уже, тонконогая и глазастая. Но, глядя на дочь, генерал с дрогнувшим сердцем отметил и особенную стать и опасные ее глаза. И то, что волосы она собрала ленточкой на затылке, а не заплела в косы, как делала для школы, — взрослило ее.
Бабушка была встревожена всем, что происходило: громкими голосами, помолодевшими лицами, той незримой, но явной дружбой, которая вдруг у нее на глазах возникла между дочерью и матерью. Она понимала, что мешает, и это обижало ее, но ничего сказать бабушка не могла.
Они поднялись наверх. Ночь стояла просторная, тихая, с холодком, с крупными северными звездами. Она забивала легкие каким-то удивительно ощутимым свежим воздухом. И оба, не сговариваясь, помедлили перед тем, как сесть в машину.
…Приборы не работали и в кабине у оператора. А высота убывала. И, как ему казалось, через секунду надо выпускать шасси. Посадочная полоса неслась на него неясная от волокон туманного выноса, растекавшегося над аэродромом. Уже не было видно ни неба, ни сопок слева.
