Была пауза.
Он мог бы сказать, что подняты все, кто может принять участие в поиске. Он мог бы сказать, что ее муж, Курашев, и Рыбочкин совершили подвиг, который не будет забыт. И если произойдет самое плохое… Но Стеше этого не надо было говорить.
Ольга в детстве своем мало принесла Рите и Сашке радости. Нелька поняла это сразу. И ей была чем-то тревожна родительская виноватость перед Ольгой. Ольге сходило то, что не сходило даже маленькой. И во всех проказах ее была какая-то обдуманная злоба. Нашкодит, разобьет что-нибудь, подерется на улице и ходит с этаким выражением напряженно-недоброго ожидания. А Лариска… Лариску баловали ничуть не больше, чем в любой семье балуют младшего. Но по терпеливости, с которой Сашка в свободные минуты что-нибудь сосредоточенно мастерил для нее — то игрушечную мебель, то самоделку-куклу из старых конденсаторов, пружинок и гаек, по тому, как на рассвете мать одевала ее, младшую, — было ясно: любовь этих очень разных людей достигла той зрелости, которая была от Нельки за семью замками и мучила ее своей недоступностью. Затаив дыхание, охваченная каким-то неодолимым, не обращенным ни к кому желанием, Нелька приглядывалась к ним — Рите и Сашке. Случайные соприкосновения их рук, неожиданные взгляды, такая тихая удовлетворенность, с которой утром Рита собирала мужа на работу, — все заставляло биться Нелькино сердце.
Собственно, все, что нужно было сделать, уже было сделано — штаб работал слаженно и четко и не требовал вмешательства ни Волкова, ни Поплавского.
Она остановилась. Он крупными шагами подошел к ней и сказал:
А ей показалось, что он знает все, что она сейчас думала.
— Я могу позвонить?
— Давай, давай, что там припас… Генерал тоже примет… Так я говорю, Волков?
А еще через четыре часа Курашев шел по своему аэродрому домой.
Он выпил с врачом чашку черного кофе. Кофе оказался отличным. Он сказал:
Но Арефьев молчал.
И мысли Наташи вернулись к сегодняшнему разговору с Ольгой. Что-то в словах Ольги беспокоило Наталью не из-за родственных чувств. Она испытывала какую-то неловкость, словно была виновата в чем-то более глубоком, чем те слова, которые она говорила, и не перед Ольгой, а вообще — виновата, и все.
— Я, право… Видите ли… — начал он.
Она помедлила, перебирая пальцами телефонную трубку.
— Картошкой в мундирах?
Она молчала, стиснув зубы до ломоты, закрыв глаза, не замечая, что по щекам катятся холодные злые слезы, скатываются с подбородка и падают, оставляя темные маленькие пятнышки на белой кофточке, в которой еще несколько минут назад — с отцом и маршалом она чувствовала себя милой, взрослой, озорной — тоже видела себя со стороны вполоборота.
— Знаете… Знаете, а ведь у меня беда, — сказала Мария Сергеевна настолько неожиданно, что сама испуганно осеклась и поглядела на Меньшенина. Он тоже повернул лицо к ней и не то с удивлением, не то с тревогой ждал.
Бомбардировщики увидели их. Но ничто в их поведении не изменилось: по-прежнему они ползли вдоль наших территориальных вод, не меняя ни высоты, ни курса.
— Вы еще не говорили с ним, Машенька?
— Валяйте. Последний раз.
Полковник на самом деле ждал этого. Он знал, что такое с Курашевым произойдет. Если нет, то в кого же тогда он вложил душу, кого считал равным себе в жизни; кому же тогда завидовал доброй грустной завистью. Если бы не произошло этого с Курашевым, то Поплавский, он твердо это знал теперь, пожалел бы о своем решении послать Курашева на перехват. Нужно любить жизнь. Но не за счет других.
Высокий, молодцеватый, загорелый дочерна генерал-майор давал пояснения руководителю и членам комиссии. Повинуясь движению его руки, от короткой, но монолитной шеренги экипажа очередного танка отделялся командир — шаг вперед, рука резко вверх к черному шлему — и снова вниз.
— Я хотел увидеть тебя, Волков…
— И то, и то. И скажу Минину, и приеду. Я теперь ничего не боюсь. — И она тихо засмеялась…
Этого не думали и не могли думать люди на базовом аэродроме, но и у них на душе было что-то похожее. Все, как один, пилоты примеряли к себе этот полет: «А я бы? А я бы смог?»
— Нет, — тихо ответила Стеша. — Он называется — «Океан».
Светлана коротко поглядела на него и отвела взгляд.
Он долго смотрел стоя, потом сам пододвинул кресло. Сел. Наверное, прошла целая вечность, пока он заговорил:
Момент внезапности утрачен.
Увидев Марию Сергеевну, Меньшенин остановился.
Она позвонила домой, оживленно говорила с матерью, и при первых же звуках голоса Марии Сергеевны поняла — мать надеется, что у нее все прошло, а что было ночью — забыто. Ольга слушала ее голос, любовалась им — молодым, гибким, представляла себе лицо ее, гордилась в душе, но спокойно и легко думала, что жить дома не станет. А будет жить сама. Сама во всем.
