Волков не знал, что полковник пошел с ним не просто, а с целью. У Поплавского было несколько вопросов, которые выкристаллизировались в нем до того, что он, казалось ему, физически ощущает их, и которые он не мог задать никому, а в штабе не задавал их по той простой причине, что для этого нужна была совершенно иная обстановка, не штабная. А вот сейчас, когда они остались одни в ночи и генерал, собранно и легко шагал рядом, он никак не мог заговорить.
— Вероятно, плох же я, что вы тут все о смерти говорить боитесь, — усмехнулся Климников. — Я ведь знаю, Жоглов, отчего ты здесь. Но у нас со Штоковым недуги разные.
— Хорошо, Нелька. — Голос у Витьки дрогнул и потеплел. У нее от этой теплоты и трепета защемило сердце.
Они шли и молчали, как будто ничего не произошло за последние несколько часов. Однако это было не так. О ЧП не говорили, а то, что Поплавский хотел сказать генералу накануне, стало Волкову понятным само собой. И Волков и Поплавский чувствовали это. Потом Волков быстро глянул на Поплавского, под низко надвинутой фуражкой черт его лица нельзя было разглядеть, и поэтому оно казалось замкнутым.
— И безусловно — быть?
— И вот, милая Оленька, — продолжала Людмила, — я все больше о нем думаю. Ирочка — вся в него. Я смотрю на нее, а его вижу. Вот, — Людмилин голос зазвучал мечтательно. — Первым делом, как диплом получу, — слетаю. Он там, наверно. Он оттуда никуда не денется — любит Север, море любит.
— Заметно. Что случилось?
На другое утро автобусик вез их на поле. Солнце толстым слоем лежало на пыльных стеклах. Автобус переезжал мостик через речушку. Поплавский глянул в окно и стиснул зубы. Справа от мосточка, на краю обрыва, сидела она, в черном с белыми полосками купальнике, свесив ноги к воде.
Он тоже все время следил за ней. Для этого ему достаточно было изредка поглядывать на нее. И потом он уже знал, что делает она. Он не думал ни об океане, ни о чужой машине. Он думал об этой женщине.
— Все нормально.
Здесь, в этой комнате, среди детских и девичьих вещей, среди книг генерал Волков сумел разглядеть сложившийся, несуетливый ритм жизни. И он не находил в себе прежних слов, решительных и точных, с которыми он шел сюда… В дальнем углу на раскладной диван-кровати спала крошечная девочка, а на стуле перед ее постелью лежали куклы, заботливо и тщательно укрытые шарфиком. И под головами у них были подушечки.
И Курашев успокоился. Никогда он не испытывал к своему оператору особенной дружбы, а сейчас благодарное и виноватое за прежнее невнимание волнение стиснуло горло, и смертельно захотелось обернуться к Рыбочкину, чтобы они могли увидеть друг друга. Он не мог этого сделать и только сказал:
— Будет ли удобно. Там свои хирурги. И я уверена, им самим хочется поработать с вами, — сказала она.
— Ну так что же, коллега? — повторила она.
И то, что он ощутил в этот вечер, он не мог связать ни с одним конкретным лицом. Как бы много ни заняла в его жизни места эта удивительно светлая Мария Сергеевна, он не мог связать с ее обликом этого. Меньшенин всю свою жизнь близко стоял к основной трагедии бытия — жизни и смерти. Иногда прежде беспокойство охватывало его всего, и тогда он не мог работать, думать, писать, тогда в клинике (он знал это) говорили: «у шефа смог». Он знал это от Торпичева — тот, отвечая кому-то по телефону в его присутствии, произнес слово «смог». И Меньшенин тогда усмехнулся: «Смог так смог». Его «смог», в конечном итоге, был приступом тягчайшей тоски, когда возникало ощущение, будто все время едва слышно сосало под ложечкой, захватывало горло. Не хотелось двигаться и думать. Небритый и злой, в теплом, подаренном ему коллегами в Бухаре халате, который, в общем-то, он не любил, он бродил по огромной, почти нежилой квартире. Бесцельно трогал книги, подолгу стоял у окна — то у одного, то у другого, из которого был виден огромный, сверкающий на солнце купол оперного театра.
И еще одну ночь она провела на пропахшем сеном и овчиной чердаке с Сережкой. Рассказывала ему сказку. Сказка-то вышла странная — про принцессу Люську, про Маленького хозяина Большого леса, который знал всех зверей и все деревья по имени, и про то, что принцесса Люська ходит по свету в поисках правды и когда найдет ее, то обязательно должна приехать к Маленькому хозяину Большого леса.
Запомнилось, как появился Скворцов. Он встал так, чтобы взгляд Меньшенина упал на него.
— Вы меня обижаете — добродушно и чуть сухо сказал он. — Что я вам сделал, Мария Сергеевна?
— Ну раз так уж вышло — я поймаю рыбу.
Фотьев ушел. Она поняла — одной ей быть нельзя. Тогда она спустилась вниз и из автомата позвонила Штокову. Пока его звали, пока он подходил, она чуть было не бросила трубку. Но когда услышала его хрипловатое редкое дыхание, не здороваясь, сказала:
— Ну, хорошо, хорошо…
Курашев поймал рыбу. Она была большая и долго билась у их ног. А когда перестала биться, Курашев начал ее разделывать. Стеша сказала:
Она ничего не ответила, повернулась и пошла. И было слышно, как затихают вдали ее шаги.
— Мыться, товарищи, — сказал Меньшенин.
