Насвистывая, он собирал свои нехитрые пожитки — ничего лишнего, как и положено военному, — бритва, вечерний костюм, спортивные брюки, пара белья, плавки, с которыми не расставался, хотя три года воды в большем количестве, чем в тазу, и не нюхал; пара крепких, в меру модных полуботинок, кое-что из обмундирования…
Мария Сергеевна не отдавала себе отчета, почему видит дочь так, как не видела еще никогда. Глаза Натальи сейчас были опущены, и сидела она прямо, развернув худенькие и прелестные в своей худобе плечи. И было видно, что сидеть так девочке удобно и она совершенно не напряжена. И линия лба, переходящая с едва уловимым изгибом от переносицы к тонкому ровному носу и далее ко рту, была чиста и точна. И Мария Сергеевна понимала, что это она сама дала ей все это. Пышные, легкие, едва тронутые рыжиной, но все-таки темные волосы были небрежно и в то же время сознательно уложены на затылке и открывали шею, и на шее светились от низкого света короткие завитки.
— Вот как устроено, Жоглов, — сказал он.
— Идем на параллельных курсах, — сказал полковник своему ведомому.
— Операция закончилась, — сказала она. — Все пока хорошо.
— Здесь жил Мастеровой? — спросила Светлана.
Потом она услышала шаги. Несколько раз слышался звук шагов, но Светлана знала, что это ходят чужие люди, а тут сразу решила — отец. И это действительно был он. Он вошел и сказал:
Барышев приблизился настолько, что ему стали видны старые спокойные глаза маршала и каждая складка на его лице. В это время за спиной Барышева, мягко качнув воздух, открылась и закрылась дверь — ушел полковник.
— У меня есть сын, Мария Сергеевна. Когда жена ушла, Сенька остался со мной. Он не поехал к матери, остался. Но, видимо, мало дать человеку физическую жизнь, мало его кормить и любить. Сенька все-таки не со мной сейчас. — Он говорил тихо, едва преодолевая голосом шум машины. — Я считал сначала, Мария Сергеевна, он не знает цену жизни, не знает, что почем. А потом подумал, и эта мысль не дает покоя: видно, я, человек, пришедший из первой половины двадцатого века, чего-то не понимаю. Не той стоимостью, что ли, оцениваю эту самую жизнь. Будь Сенька плохим, будь он лодырь, тупица, бездарность, будь он развращен, или я считал бы себя нечестным, непорядочным, — тогда что думать, — конфликт налицо. А то ведь нет же! Мои мерки не подходят ему. А их мерок я не понимаю…
— Давайте, ребята…
— Если прилетят еще — я хотел бы сходить сам, — сказал он Волкову.
— Поднялась? Вот и добре… Я вот коней хочу отвести. А нешто покатать? А? — И он оглянулся, блеснув на нее ровными крепкими зубами и взглядом из-под кустистых, какие будут когда-нибудь и у ее Курашева, бровей.
— Витька, это ты, да?
Вечером, тщательно выбритый, он спустился в ресторан. Там не умолкал джаз. Было многолюдно. За большим столом позади Барышева заезжие геологи отмечали чей-то день рождения.
Волков, Поплавский, офицеры штаба, служба наведения, летчики и солдаты у планшетов сознавали, что от перехвата «Валькирии» зависит многое, в том числе и чувство уверенности в каждом из них. Это чувство не только не поколебали, а даже укрепили события вчерашней ночи. Но сегодняшнее… И ответственность, которая ложилась сейчас на него, Поплавский ощущал почти физически. Эта ответственность — не только за свой район, а за большее, значительно большее — в пространстве и во времени. За ним и вокруг него лежала Россия. Он понимал, что теперешний полет «Валькирии» — не последний, это будет продолжаться, если на том берегу океана не убедятся сейчас, что здесь этот номер не пройдет. Но смысла полета «Валькирии» он не понимал. Чего они добиваются? Что это им даст? Он попытался представить себя на месте того человека, который посылал «Валькирию», и не смог. «Наверно, мы очень разные с ним люди», — с усмешкой подумал он. И еще он подумал, что это не все. Именно в это мгновение понял: не все. И когда на индикаторе возникла вторая цель — с севера, а за ней следом на удалении километров на семьдесят — третья, он даже испытал облегчение. Вот оно что! Под прикрытием высотной скоростной машины ведут разведку. Не нарушая границы, а строго параллельно ей, едва, если можно так сказать, не задевая ее кончиками крыльев, спускались вниз, на юг, два «А-3-Д», далеко над морем повторяя все очертания нашего берега.
Она думала сейчас об Ольге и о себе, и думы эти путались, наслаивались одна на другую. И старшая дочь, и тревога о ней, и сострадание сливались настолько с тем, что она думала о себе, что Мария Сергеевна видела себя в прошлом такою, какой сейчас была Ольга.
Она кивнула. И они пошли вдвоем. В палате возле Коли уже были анестезиолог и старшая сестра. Мальчик, вымытый и радостный, лежал на функциональной кровати, и глаза его светились. Меньшенин подошел вплотную к кровати и нагнулся над ним.
Величественно вплыла в гостиную Софья с подносиком. Принесла чай, варенье в вазочке.
— Не говори так. Просто у нее такой характер. Ты ее не обижай.
