Теплая волна нежности к этому человеку заполняла Марию Сергеевну. И ее собственная беда уходила на задний план, маячила словно издали, не мешая ей думать и действовать, лишь придавала всем ее переживаниям и думам горечь и грусть. Она словно повзрослела за эти дни. И нежность ее к Меньшенину была нежность старшего к младшему, и тревога о мальчике, задыхающемся в полуметре от нее на страшной, словно поднятой к небу функциональной кровати, была тревогой сначала матери, а затем уже врача. Порой она теряла представление о времени, но приходил вновь Меньшенин, брал бессильную, прозрачную руку мальчика, весь уходил в кончики своих пальцев на его пульсе. И вновь оживало время.
И Курашев ответил не сразу. Он долго молчал. А потом он сказал негромко:
Командующий зыркнул на Волкова. Но ничего не произнес.
Он не мог спать. Под утро, когда в гостиничном номере обозначились, чуть посветлев, окна, Барышев зажег настольную лампу и написал Светлане письмо. Внезапно и просто написалось оно и оказалось, когда он его написал, настолько необходимым, что Барышев тихо засмеялся.
— Знаете, товарищ полковник, — сказал негромко Курашев над Стешиной головой. — Словно с фронта мы приехали.
На исходе третьих бесконечных суток, в сотый раз щупая пульс, она ощутила под пальцами упругие четкие толчки. Артериальное и венозное давление тоже было близко к норме. И только сейчас она поняла: Коля будет жить. Она поднялась с того места, где просидела столько времени. Палата поплыла перед ее глазами, и ей пришлось даже опереться о стену.
Сила препарата, который Климникову, очевидно, ввели по распоряжению Арефьева, кончилась.
Здесь, в отделении, больные жили подолгу, по нескольку месяцев, и к ним привыкали так, что они не казались уже больными, а словно и больные и все сестры работали вместе в одном учреждении. И только смерть все возвращала на свои места. И когда кто-нибудь умирал после долгой отчаянной борьбы за его жизнь — в отделении устанавливалась тишина. У кого-то открывалось кровотечение, кто-то температурил, кто-то не мог спать, кто-то грубил: «А, все равно один конец…»
Минуя приемную, Алексей Иванович позвонил первому секретарю. Тот ответил сразу. Точно отвыкнув говорить, чужим, деревянным голосом Алексей Иванович сказал:
— Мария Сергеевна, — сказал Меньшенин, разглядывая ее милое для него и отчего-то родное лицо, — операционный журнал, пожалуйста, я буду у Скворцова.
— Ну, новости, генерал, ты привез. Ты же там небо стерёг… А вообще-то есть…
Она смотрела в прекрасные хитрые глаза дочери.
Вошли в цех. Потолка словно и не было, вместо него было одно небо, тонко разлинованное на громадные квадраты стекла. Грохот, какой бывает, когда стучат по пустотелому железу, до боли знакомый Алексею Ивановичу, треск электросварки, шипение пара и сжатого воздуха, запах горелого железа и горячего масла, какое-то весомое, душное тепло ударили в душу Алексея Ивановича, и он даже прикрыл глаза на мгновение. Главный инженер понял его волнение, и официальность, с которой он его встретил и провожал сюда и с которой отвечал на его вопросы, сменилась пониманием и дружеским уважением.
— Ну довольно, мать. Спасибо. Ребята с дороги. Отдохнуть им надо.
Поколебавшись, Мария Сергеевна ответила:
Уже не оставалось и следа от старого кирпичного корпуса с маленькими окошками вдоль карниза, которые делали завод похожим на состав из гигантских товарных вагонов. А новые серые корпуса, застекленные снизу доверху, не казались громадными над этим морем асфальта и бетона. И только когда они вышли из машины возле главного, сборочного цеха, Алексей Иванович почувствовал грандиозность того, что произошло на заводе с той недавней поры, как он ушел отсюда.
Арефьев вышел. У порога палаты он увидел Меньшенина, Марию Сергеевну и еще нескольких врачей. Они молча смотрели на него. Он взял Меньшенина чуть повыше локтя и сказал:
— Ты знаешь, зачем он приходил? — спросила Стеша, едва за полковником закрылась дверь.
— Вы очень рано сегодня, — сказала Мария Сергеевна.
Генерал издали увидел на краю поля неуклюжую — он так и не мог привыкнуть к ее виду на земле — брюхатую машину Ан-8. Шлагбаум взлетел вверх; шофер даже не притормозил: его машину ждали и к тому же ее узнавали издали. Мелькнули вытянувшиеся фигуры часовых, офицера, перетянутого ремнем поверх тужурки.
— Так ведь срочность…
— Мы? Расстались? Ерунда. Не расставались мы. Просто разошлись. Ты думаешь, я не вспоминаю нас? Ого! Еще как вспоминаю. Но у меня такое ощущение, словно все наше прошлое на перекрестке. Постояли на перекрестке, а потом пошли, не кивнув друг другу, и каждый — по своим делам. Ленька — за сигаретками, ты — к папе…
— Зачем же присылать? Я сам заеду за вами…
Наталья спустилась вниз. И отец, выслушав ее, сказал:
Они долго были вдвоем в этой комнате, разделенные тем, что свалилось на них. У каждого был свой груз.
— Товарищ генерал, — сказал Поплавский негромко, повернувшись к генералу Волкову. Но тот все понял сам. И Поплавский сказал: — Действуйте, подполковник. Перехват необходим. Смирнова — в зону барражирования. Машкову — греть моторы.
