— Ты что? — не сразу спросила Стеша.
Он все отдал самолетам, впрочем, это не точно: ничего он им не отдавал. Просто было у него великое счастье — летать. Каждый день летать. Тридцать лет. В дождь и в солнечную погоду. Зимой и летом. И жалеть ему было нечего. Он ничего и не жалел.
Во сне он видел утро над океанским простором. Океан, выпуклый и погруженный в синеву сумерек, пульсировал медленно возникающими холмами волн оттого, что где-то позади Курашева всходило яркое, по негреющее солнце. Ему снилось, что он летит над океаном медленно и низко — так на самом деле не бывает — и ему в лицо — этого тоже не могло быть наяву — время от времени веяло упругой и мягкой прохладой, и только по этим приметам того, чего не бывает на самом деле, он догадывался, что спит, и в его сознании проносятся обрывочные мысли — он их видел как бы со стороны, как облака в полете. И одним из таких облаков была мысль, что теперь ему часто будет сниться полет над океаном. «А я не испугался океана и не боюсь его сейчас», — думал он во сне. Он действительно не боялся, хотя прежде, бывало, косился на него с опаской, а пришло время — он не испугался.
— Это тебе лишь кажется…
Дежурила пара из третьей эскадрильи. А летчики — капитан Курашев и капитан Смирнов — валялись сейчас на кроватях, почитывая журнальчики; их шлемы лежали на табуретках.
Только в семнадцать лет, может быть, случаются такие мгновенья, когда видишь себя словно издали, словно вполоборота. И все в тебе кажется исключительным, важным, полным значения для окружающих. И не ты для них, для земли, для деревьев, для реки, несущей поодаль свои серые, уже студеные даже на взгляд воды, а они для тебя.
— Нет, сама ты ничего не скажешь. Мала еще, голубушка. Спрашивай у отца.
И Меньшенин уже не мог — не умел просто греть руки, просто впитывать это тепло, просто пить чай и всматриваться в эти начавшие оттаивать мальчишеские, еще не мужские лица.
— Знаешь, — вдруг сказал он и замолчал, взъерошил волосы пятерней от возбуждения, напомнив ей себя молодого — прямолинейного, косноязычного и страстного политрука — тогда он еще не умел вести собраний и конференций.
Он услышал, как двинулась за воротами «Волга» с Артемьевым. И снова с нежностью, такой непривычной для самого себя, подумал о старике.
Он чувствовал, что мог бы лететь. Но вряд ли его сейчас вызовут. И он сказал:
В помещение стремительно вошел генерал Волков и за ним Поплавский.
В стороне от всех стоял летчик. Он был в форме. Волков узнал: это был капитан, который прилетел вместе с ним.
Варфоломеев вел «Волгу» в объезд. Дорога была хорошей. Уже на памяти Алексея Ивановича это шоссе расширили на несколько метров в обе стороны, залили каким-то особенным, прочным асфальтом, проложили по сторонам широкие тротуары, оттеснив здания, воздвигали бетонные и стальные столбы-светильники, подстригли некогда буйные тополя, обставили их чугунной оградой… Алексей Иванович из окна машины видел продольные швы на шоссе — где старое полотно смыкалось с новым. Варфоломеев чуть заметно улыбнулся ему, полуспрашивая: «Мол, правильно, что я не гоню машину и еду в объезд?» И Алексей Иванович отметил про себя это особенное качество шофера, который давно, может, всю жизнь, возит начальство на хорошо ухоженной и отлаженной машине.
— А тут. Я не знаю, как называется это. В гостинице военной…
— Когда станешь взрослой. Ну, в общем, когда ты будешь убеждена, что только так ты должна жить.
— Да, — механически подтвердил Жоглов. — Очень тяжелая…
— Хорошо, — сказал маршал, глядя прямо в глаза Барышеву. — А теперь скажите… — Он стал спрашивать об условиях службы на прежнем месте Барышева, о машинах, на которых они там летали. В заключение спросил: — Сколько вам надо времени для Москвы? Не в счет отпуска…
— Это ты должна знать. Я тебе говорю, что у кого дело в душу влезло, он и мастерок берет особо, и топор, а ты вот краски. Я, знаешь, Нель, и сама к краскам привыкла. Недавно болела неделю, так все думала-думала… Вот придет человек, а я знаю, чего он просить будет. Догадываюсь. Ты, Нель, приходи, я тебе всегда оставлю, что тебе надо. А потом уж оформишь.
— Старик поймет. А я боюсь его. В мастерскую вхожу, сначала узнаю, нет ли его на пути. Потом иду.
Здесь не было почти никого, кроме их троих. Только шуршал по лесу, по осенним листьям и траве Володька. Она увидела в широкое дачное окно за плечом маршала его тонкую, стянутую в поясе ремнем мальчишескую фигурку. Володька был без фуражки, постукивая прутиком по голенищу сапога, шел куда-то в глубь дачного леса.
И теперь он улетал.
— Я только что закончила. Я очень прошу вас.
— Вы со мной пойдете?
— Михаил Иванович, закончились съемки. Я тут задержалась, уже страшно поздно, нет ни одной машины, и я не могу взять такси… Не пришлете ли за мной?
— Спасибо, батя.
— Посиди. Я пойду туда, а то искать начнут. Потом приду. Мне нужно с тобой поговорить.
