— Хорошо, — одними губами проговорила она. — Только мне не нужен этот самолет. Сегодня в шесть часов пойдет транспортник. С большого аэродрома. Меня возьмут.
Она видела, как недоумение в глазах студента сменилось растерянностью, когда он узнал ее, и никак не могла припомнить его имя и фамилию.
— Учишь? Уже учишь.
Облегченно вздохнув, офицеры один за другим потянулись из кабинета.
— Не то слово… Мне почти тридцать. Война кончается. Ничего, кроме как летать на истребителе, не умею. Кому я нужен, а, полковник?
— Я против обузы.
Она опомнилась, когда оказалась за столом. Рядом с Поплавским оставался незанятым стул. И там на тарелочке стояла рюмка, доверху налитая коньяком.
Он засопел сбоку, но ничего не ответил. Потом, спустя некоторое время, сказал тихо:
С постели поднялась ломкая, почти прозрачная рука, Меньшенин положил ее к себе на бицепс.
Потом вошла мать. Она нерешительно постояла на пороге.
Возле операционной палаты она остановилась. Ждать пришлось недолго. Меньшенин вышел и увидел ее.
— Ну и ну… — усмехнулся маршал.
И пошла опять стирать.
По голосу Ольга поняла: Людмила улыбается.
— Нет.
— Подойдем? — предложил Барышев.
— Ничего, смотрю, как ты собираешься.
— Мы будем у меня, в моей комнате, Стеша. Хорошо? Ты — в душ. Если хочешь — залезай в ванну. Я сейчас все приготовлю, а потом — ко мне. — Мария Сергеевна говорила и говорила, хлопотала и двигалась по комнате, давая себе время найти ту струнку в себе, в Стеше, то мгновенье, когда можно стать самой собой, когда начнется главное…
— Это плохо?
Указка замерла в руках маршала. Он зорко поглядел на Волкова и усмехнулся уже совсем открыто.
Наталья плакала долго, так во всяком случае ей показалось, когда она перестала плакать и подняла голову.
— Так вы же западный человек, Алексей Семенович! Где вам видеть тайгу!.. Я покажу ее вам. — Но тут же она поправилась: — Мы, Волковы, покажем вам тайгу. Хоть ту, что вокруг. И реку нашу. И жаль, что уже осень. Хотя наши мальчишки сегодня купались.
— Самое что ни на есть. Не извольте беспокоиться.
— Давление у вас, дорогой Алексей Иванович, почти как у летчика-истребителя.
— Ну разве можно так, Оленька? — мягко, с грустью сказала Мария Сергеевна. — Вот и отец улетел, а ты не простилась с ним.
В эту минуту у Волкова возникло неодолимое желание увидеть ее. Сейчас же, сию минуту, словно от этого должно было стать ясно, что станет с ним дальше, после войны. Он встал.
Она ушла, а он снова стал думать, как-то очень обстоятельно — работал. Даже видел мысли свои, словно писал их на листе бумаги. То, о чем говорил ему в больнице Климников, и то, что он сейчас прочитал, сливалось в его представлении в одно. Если бы на месте Климникова был кто-нибудь другой, если бы записки принадлежали не Штокову, а, допустим, Зимину, не говоря уже о Валееве, если бы все это он выслушал на заседании студенческого поэтического клуба или на худграфе в пединституте от лохматых, ужасно смелых живописцев, — он, пожалуй, усмотрел бы во всем этом стремление чего-то добиться лично для себя, что-то оправдать. Ну хотя бы неумение видеть жизнь, растерянность перед ее сложностью. Но Штокова он уважал, хотя считал его несовременным, каким-то оторвавшимся от живой действительности. А вот ведь как думал и рассуждал человек!
Бабушка хотела что-то сказать, но вдруг махнула сухонькой ручкой и ушла, быстро-быстро ушла на кухню плакать. Отец не пошевелился. Потом он достал папиросы и закурил, затянувшись так, словно не курил очень давно.
Поплавскому казалось, что еще не кончился тот последний полет, когда он мучительно вспоминал полузабытое лицо женщины, которая сидела на обрывистом берегу реки… Теперь он вспомнил. Это была Мария Сергеевна…
Зрелое лицо Риты словно несло на себе отблеск глубинного пламени. Это пламя разгоралось, когда Сашка вдруг поймает взгляд жены и посмотрит как-то особенно, словно спрашивает, и Рита, краснея, опускает сияющие гордые глаза.
С порога она спросила:
…Истребители, возвращаясь, прошли Дальний привод. Теперь Поплавский мог считать, что он уже дома.
Они еще бродили по городу, пили воду, заходили в жаркое, перегретое кафе, потом взяли такси.
Поплавский не отозвался.
Не торопясь, она переоделась в юбку вместо спортивного трико. Долго выбирала, стоя перед раскрытым шкафом, блузку. Ни одна из них не соответствовала ее настроению. Аргентинская, синяя-синяя, показалась ей подчеркнуто изысканной, две других — она даже удивилась, как не замечала этого раньше, превратили бы ее сейчас просто в женщину для обозрения. Она думала, морща лоб, потом вспомнила о своей студенческой, почти мужской рубашке с кармашком на левой стороне груди. Она надела эту свою рубашечку с рукавчиками, не доходящими до локтей. Прихватила по пути сумку, поглядела, есть ли там деньги, из первого же телефона-автомата на углу позвонила.
— Мария Сергеевна, здравствуйте, — сказала Стеша. — Это Курашева. Помните?
Она перехватила полный ужаса взгляд маленькой бесцветной женщины, обращенный к ней, лотом догадалась, что женщина видит на рукавах ее халата кровь своего сына. Она смутилась и сказала:
