В училище она слышала об этой картине Штокова. И даже читала когда-то статью: «Черный безрадостный колорит, трагические лица, темный цех и почему-то ночная смена…»
— И… полноте, дорогая, — почему-то с раздражением сказал Арефьев. — Что за жизнь без эмоций. Не бревно же, помилуйте!
— Хочешь краба? Сестренке дашь — сварит.
Танька, словно пойманная с поличным, опустила очи долу.
Еще Ленин говорил, что «Толстой — зеркало русской революции». Может, и Штоков, беспартийный совершенно формально, по существу, зеркало… да и не кривое…
Минин молчал некоторое время — слова подбирал. А скорее всего думал. Он думал о себе. Он сам вошел в хирургию, как он в глубине души считал, «через окно». Остальные люди — через дверь, а он через окно. Три года после института в областном тубдиспансере ординатором. И первая операция чуть ли не на свой страх и риск. И первого оперированного — грузчика с пимокатного завода, бурбона и пьяницу, добрейшего, в сущности, человека, он и сейчас помнит: живет, здоров как бык. Компенсировался, как говорится. Все еще грузит на пимокатном. Есть другой путь — прямой: из института — в хорошую клинику, к хорошему хирургу, и не просто к хорошему, а к тому, который руководил твоей практикой, вел тебя от ступеньки к ступеньке. Где-то к двадцати семи — тридцати годам уже и кандидатская, а докторская — как задача-максимум. Но главное даже не в диссертациях, главное в том, что вырабатывается своеобразная «постановка голоса»… Школа…
— Вот что, старики. Валяйте. Я остаюсь.
То, что произошло сейчас, дало Барышеву какую-то, пусть минутную независимость от полковника. И он сказал совсем раскованно:
— Надо кашлять. Слушай, ты взрослая девочка. Теперь ты будешь жить иначе. Лыжи, коньки, свидания — все у тебя будет. Но теперь твое состояние от тебя самой зависит больше, чем от меня. Ты должна хотеть жить. Пока этого хватит. Кашляй. Ну, слышишь меня, кашляй! Не будет застоя в легких. Знаешь, как это делается? Смотри.
Группа людей, негромко оживленная, в ломких синеватых накрахмаленных халатах, спускалась по гулкой лестнице клиники. Несколько поодаль, уже без блеска и говора, в колпаках и рабочих халатах шли хирурги клиники. Эта вторая группа редела — одному нужно было в перевязочную, кто-то остался в реанимации, кто-то задержался с больными, курящими на лестничной площадке. И Меньшенину неудобно было оглянуться, идет ли следом Мария Сергеевна.
Они прошли, едва, сбавив скорость, какой-то маленький, в желтой листве и в желтой пыли деревянный раскидистый городок. И развернулись.
— Хорошо, я буду ждать вас у центрального входа в метре «Новослободская».
Меньшенин ходил широкой размашистой поступью, держа за спиной руки и нагнув голову. Но он, как показалось Марии Сергеевне, за несколько мгновений до того, как вежливый Арефьев назовет ему болезни и больных в очередной палате, сам находил самого тяжелого и уже не выпускал его из поля своего внимания. И он уже больше не оглядывал палату и слушал Арефьева, глядя куда-то мимо его золоченых очков.
…Идти было недалеко. Они шли молча, переговариваясь лишь изредка. И огни в операционной то исчезали за черными громадами высоких зданий, то возникали снова среди других огней. Но их нельзя было спутать с другими — они горели тревожно и постоянно…
Раньше Светлане казалось, что она выше матери. Она поймала себя сейчас на том, что с той поры, как стала сознавать себя, относилась к матери, хоть и с нежностью, но снисходительно. Она не отвела глаз. Ей не было больно оттого, что ни отец более не любит мать, ни она больше не любит его. Ложь, которая жила в их доме, убила все, и это очень хорошо, что теперь они оба свободны и сильны. Жалела только, что два таких красивых человека не нашли, не сберегли друг друга. И вдруг она сказала:
— Что же? — насмешливо спросила Рита.
— Ничего, Мария Сергеевна, просто мы здесь. Все здесь. Мой за орденом прилетел… Вот я и решилась… Извините, просто вспомнила все и решилась…
— Маша, Ольга, Ната, прощаться! Улетаю. — Генеральский баритон, плотный и красивый, прозвучал на весь коттедж.
Его голос рождал в ней холодное бешенство.
— У нас хорошо знают твою маму, Ольга… И я ее знаю…
Поплавскому казалось, что хриплые, гортанные голоса пилотов он слышит прямо из рассвета. И ему было хорошо, покойно оттого, что он летит, оттого, что рядом с ним Курашев. Оттого, что рассвет простирался вокруг — вверху и внизу. Бок самолета, нацеленный на широкую полосу зари, отражал ее слабые лучи.
— Нет, Поля, нельзя. Понимаешь, девочка, с которой я работаю, вчера отпросилась — с мамой что-то. И никто не придет. Здорово получится?
— Ну что же, профессор, все готовы. Можно идти.
