А та, не замечая, что стискивает зубы до ломоты, что всю ее трясет от волнения, тоже шагнула к Марии Сергеевне раз, другой, замерла, а потом обе они кинулись друг к другу и молча обнялись. Еще за минуту до этого Стеша не знала, как они встретятся, что скажут друг другу. А получилось все так просто и искренне. И, обнимая за плечи Марию Сергеевну, она чувствовала, как что-то внутри у нее отпускает, расслабляется, что ей становится как-то хорошо и просторно и хочется плакать.
И Ольга, застегивая халатик, появилась перед ним в шлепанцах на босу ногу, с приготовленными к ночи своими прекрасными чистой отливки волосами.
Солдат уронил для нее в фужер несколько капель и вспомнил, что воды нет — запивать. Глянул вопросительно на маршала. Тот понял и кивнул в сторону Натальи. Солдат отлучился на мгновенье и принес кружку, полную до краев.
Помедлив, Мария Сергеевна ответила:
Водитель только однажды с маленькой иронией сказал им:
— А я, — резко сказала Нелька, тряхнув жесткими волосами, — ушла от вас давно. Еще раньше… — И горько добавила: — Вот видишь, и даже ты не заметила этого.
— Видишь ли. У врача нет своих и чужих больных. Не должно быть… Есть свое место работы.
Не снимая занавеси, Нелька выдвинула к свету мольберт, отвела Штокова за руку на то место, откуда, как она прикинула, будет хорошо видно. И откинула занавес.
— Можно, — ответила она смеясь. — Живем…
— Ты знаешь, — громко и радостно сказала Нелька из кухни. — А ведь нашла. Смотри-ка — нашла! Открылась возможность слопать яишню, предварительно сделав ее.
А рядом, под ее боком, закутанный в овчину, спал ее малыш, уставший за день от всего, что случилось. Она помнила свою прежнюю поездку в деревню, и отзывалось в ней прошлое этой вот тишиной, умиротворением, грустью и нарождающейся жаждой работы, словно вернулось то, что происходило с ней у Сашки и Риты, на краю большого поля, и то, что было потом — холст, который она закончила, и смерть Штокова, старика, который ничего ей почти не сказал, и в то же время сказал так много, сказал, что надо видеть лицо каждого и в каждом видеть себя; и этот вечер у себя дома, когда ясно сознаешь: остановился здесь лишь затем, чтобы перевести дыхание, оглянуться назад, посмотреть в себя и снова в путь — слилось в одну большую долгую жизнь. Теперь она не у края поля, которое надо перейти, чтобы выйти к реке, теперь она уже посередине его. И всплыло перед ней лицо Ольги, вся она, женственно-изящная с припухлыми губами и с глазами, в которых в одно и то же время — и растерянность, и твердое знание чего-то большого, важного для себя и для всех — может быть, знания, как жить. Это предстало перед ней и больше уже не уходило. Сама того не замечая, она видела в Ольге сейчас самое себя. Расстояние и время, хоть и небольшое, за которое они не виделись, вымели из Ольгиного лица в Нелькином сознании те детали и оттенки, которые могли бы сделать это лицо мелким. Осталось лишь главное. И Нелька видела в ней свои собственные поиски, свои муки, даже вот эту утомительную и необходимую разлуку с сыном и радость своего короткого и полного свидания с ним.
Ольга села на подоконник — другого места не было, а через несколько минут появилась Нелька с планшетом и ящиком, отыскала ее глазами, укоризненно покачала головой, видимо, искала ее на лестнице, на цыпочках прошла к Ольге и села на ящик, прислонясь худой горячей спиной к ее ногам. И зашуршали карандаши, и все это было похоже на оркестр без дирижера. Спустя несколько минут Ольга наклонилась к самым Нелькиным волосам и спросила:
Светлана пила кофе, разговаривала с бабушкой, потом убирала со стола и мыла посуду, и она не знала, что от того мгновения, когда позвонит Барышев, ее отделяют считанные минуты. Но тревога в ней нарастала. Бабушка ушла к себе в комнату и принялась работать. А Светлана все больше нервничала. Бабушка позвала ее.
