— А это? — спросила Стеша.
По круглому, как иллюминатор, индикатору кругового обзора бежал острый луч развертки, поджигая холодным зеленоватым огнем облака где-то над океаном, и от этого казалось, что перед глазами действительно ночь, а не стекло, — ночь с прожектором, который настороженно шарит по небу.
Вслух она сказала:
Ему никто не ответил. Тогда он чуть громче позвал Наталью. А вышла, словно гриб-колдун из-под земли, Поля.
— Ошибаться может и мастер, — негромко возразил Жоглов, глядя снизу вверх в стальные глаза Зимина. — Пишут-то солидные люди. Тоже мастера, да к тому же ученые.
— Мамочка, мамочка!.. Что ты говоришь, подумай, что ты говоришь! Значит, и я могу сделать то же?!
…А Климников уже месяц знал о том, что его ожидает. Он давно подозревал… Нехорошо было в груди, словно там живьем сидела тоска. Даже когда дотрагивался, чувствовал: тут вот именно и сидит она, тоска эта. И на осмотре он видел, как погасли и словно отдалились от него глаза профессора Арефьева, точно между ними легла какая-то стена. Потом, дней через двадцать после обследования, Климников поднялся на второй этаж, вошел к Арефьеву и не дал тому ни минуты передышки.
— Вас понял, «Стебель», — буднично ответил из тьмы Курашев, сквозь свист и треск.
Когда их вернули, Никитин с сожалением сказал:
Небо над крышами позеленело, и потянуло прохладой, точно от воды, остывшей за ночь. Светлана предугадала тот миг, когда солнце — раннее-раннее, первое солнце в этих сутках, ударит по шпилям и крышам. И, наконец, красноватые отблески легли на бетон и железо, и сад внизу из сиреневого сделался таким, каким он был на самом деле — зеленым.
— Учится, Петр Семеныч. На втором курсе уже…
— У меня сегодня интересный день. Словно родилась заново, — сказала она.
— Что? — не сразу шепотом отозвалась она.
— Ни черта! Ни черта! — вдруг резко сказала Нелька. — Выкарабкаемся! И потом разберемся, почему так было! Давай хлобыстнем.
— Так, Наташка.
— Вам куда?
А сейчас Поплавский собирался лететь сам.
Вошла секретарша. Принесла почту и сказала, когда он стал просматривать корреспонденцию, что профессор Меньшенин и Мария Сергеевна Волкова просят принять их для серьезного разговора о проблемах развития в нашем крае сердечно-сосудистой хирургии.
Девочку он слушал голым ухом, закрыв глаза. Потом кивнул Марии Сергеевне.
Посмотрел на книги и сказал оператору:
Подполковник разговаривал сейчас с замполитом полка, майором — полным, простецким малым, который едва сдерживал всем понятную радость: переводился на юг с предоставлением отпуска. Разговаривая, он нет-нет да и поглядывал на сидящего у стены капитана.
— Не пей больше, Курашев. Не молоденький. Стрелять завтра. Полетишь на рейсовом. До аэродрома — ГТС довезет. Я прикажу.
Были в той же группе еще два хирурга, чье пребывание в клинике не то чтобы беспокоило Арефьева, а тревожило его как-то. Ему, честно говоря, было небезразлично, что они думают о нем. Он побаивался прямоты рыжего, насупленного, замкнутого, точно застегнутого на все пуговицы заведующего легочной хирургией Минина и иронии, скрытой, но от этого не менее понятной всем, нейрохирурга доцента Прутко — высокого красавца, в которого был повально влюблен каждый второй курс. Оба совершенно разные, даже недолюбливающие друг друга, они были прекрасными операторами, знали это один о другом и относились друг к другу с неизменным уважением. Только если Прутко работал легко и красиво, точно ему было раз плюнуть — удалить опухоль возле мозжечка, то Минин своих больных вел тяжело, трудно, мучаясь, только что не потел. Он вцеплялся в больного и тащил, вел его, точно на руках нес к свежему воздуху.
В три часа ночи он был у себя и с порога блиндажа, где размещался его штаб, увидел пехотного майора. Тот встал, пригибая голову в каске, и доложил, что группа прикрытия под его командованием занимает оборону полукругом. И поскольку нет больше и не будет наших войск на флангах, попросил взять на себя оборону с тыла аэродрома и флангов.
— Не трепись, пьющий… Дай стакан. — Пил вино понемногу. И у Зимина осталась целая пачка рисунков и набросков с Климникова.
Из вежливости, а также из того, что понял состояние человека, Меньшенин не высказал ему своего отношения. Но он тогда стиснул зубы и со злом, яростно подумал: «Ерунда! Это мелодрама».
Генерал, потрепав Наталью за ухо, сошел вниз, к машине.
— Хотите кофе? — спросила она и, видя, что он чуть медлит с ответом, добавила: — Или чаю?
— Вашего командира я хорошо знаю, капитан. Хороший офицер. И полк… Прекрасный полк… У вас первый класс?
Но что-то изменилось в знакомом облике аэродрома: Барышев увидел, что на стоянке нет машин первой эскадрильи. И он понял, что там готовят место для новых перехватчиков. Скоро их перегонят сюда.
Через десять минут они выезжали со двора. Он сам вел мотоцикл, а она, в тужурке и в брюках, сидела в коляске, хотя ей больше хотелось сидеть на заднем сиденье, чтобы ощущать его руками и грудью, вдыхать его запах.
Потом она подала руку Меньшенину. Он крепко пожал ее своей короткопалой рукой и грузно сел в кресло.
— Ты повзрослела…
