У Поплавского в штабе он видел женщину — жену Курашева. Волков уже готов был сказать ей то, что не раз говорил прежде женам других летчиков, которые не возвращались дольше, чем мог им позволить запас горючего в баках или смысл задания. Он говорил такие слова искренне и трудно, хотя заранее знал, что скажет.
— В городе, где я не родился, но много прожил, я не был почти десять лет. Да, десять — точно. Даже немного больше. Но я помню его…
Потом он подумал, что если и сегодня он потеряет машину, беды не миновать уже и лично ему. За несколько дней катастрофа с «Аннушкой» в транспортном отряде, и эта потеря, которая показалась ему теперь неизбежной, — не слишком ли много? И он понимал, что никакие доводы о необходимости или неизбежности того, что произойдет через сорок — сорок пять минут, не избавят его от этой беды. Но это соображение занимало сознание Поплавского недолго — какое-то мгновение лишь, тут же пришло к нему знакомое, давно сформированное, мучительное — «слишком дорогая цена должна быть заплачена за этот дальний перехват». Может быть, этот «А-3-Д» вышел только с разведывательной целью. И те, кто мог бы сейчас иметь на борту атомное оружие, сидят на своих аэродромах, — пусть готовые, пусть заправленные и прогретые, пусть их экипажи в гермошлемах маются возле своих машин — они еще сидят у себя на бетоне. А здесь придется платить неизбежно за тайну, за престиж, за то, чтоб там какой-нибудь бригадный генерал, командир крыла знал, что он, Поплавский, не дремлет. И что не дремлет, значит, весь советский Север.
— Товарищ генерал-лейтенант…
Полторы минуты шли так. Истребители, похожие на иглы, скользили чуть выше и несколько позади.
— Простите, здравствуйте, — виновато сказал Меньшенин. — Я звоню из госпиталя. И потом — я плохо знаю город, но, кажется, госпиталь рядом с вашей клиникой? — Тоном своего голоса он просился к ней. И это было так просто и хорошо по-человечески, что Мария Сергеевна, подавляя волнение, сказала:
За несколько минут до вводного наркоза он сказал Ольге:
И Арефьев отчего-то вдруг сказал:
— Хорошо, — вдруг сказала она. — Вы можете проводить меня.
— А знаешь, какое море у нас? Это только называется — бухта. А на самом деле — океан… — вдруг сказал он.
— Пусть все уйдут… Вот, видишь… Ты дал много… Три недели… Три дня… Не надо врать. Надо — правду. Всегда…
Он почувствовал и прежде, как только увидел Марию Сергеевну, а потом, когда приехала Наташа, утвердился в своей догадке: дома что-то произошло. Но в другое время, в прежние его возвращения они откладывали все дела на потом. И ему вдруг послышалось чуть заметное раздражение в голосе жены. Он отпустил ее.
— Ничего, папка. Себя привези.
— Возьмем машину?
Меньшенин смотрел мальчика, и Мария Сергеевна чувствовала и понимала, что думал он сейчас о другом — это была не растерянность, ничто не ускользнуло от Меньшенина. Он отметил и послеоперационную гипертонию, и цвет губ… И в этом была его колоссальность. Тревожно думая о предстоящем разговоре, все еще не разжимая кулачков в карманах халата, глядя на него потемневшими от тревоги и волнения глазами, она видела, что в Меньшенине два человека. Один вот он — профессор, хирург, которому достаточно прикоснуться кончиками припухших от ревматизма и облупившихся от частых стерилизаций пальцев, чтобы почувствовать и понять то тайное и страшное, что происходит в слабеньком, но жаждущем жизни и здоровья теле и что, бывает, так и остается за семью печатями от многих ее коллег. И другой Меньшенин — он тоже был здесь — готовился к разговору с ней.
…В громадный, отделанный под дуб кабинет он входил, ощущая лишь одно размеренно бьющееся свое сердце.
— Ай да Поля! Все-то ты знаешь!
Ординаторская была полна врачей. Стоял гомон. Марию Сергеевну встретили возгласами и по-разному. На ее месте сидел Прутко.
Но всего пережитого за день для Ольги оказалось слишком много.
Он сказал устало, закрывая большущие и внимательные глаза:
— Но ведь это невозможно, Нелька. Это же добровольная тюрьма.
— Это рисовать, что ли? — не сразу спросила Рита.
— Ну что, летим, товарищи?
— Все-таки успели позвонить, коллега…
— Что же мне с тобой теперь делать? Жениться я не могу на тебе. Жена у меня есть. И сынок у меня маленький.
Сын был у бабушки. И она была предоставлена самой себе до того мгновения, пока Витька проснется. Тогда они позавтракают вместе — быстро и молча, потому что она уже вся будет в работе, и он уйдет.
— У меня сорок две машины, — сказал полковник. Он начал громко, но была тишина. И он понизил голос: — Чайки, Ил-шестнадцатые, эскадрилья Ил-вторых.
— Ты знаешь, Стешка, — сказал Курашев. — Это смешно, но я видел тебя только девочкой. Я не видел тебя целую жизнь…
Утром, проводив его в эскадрилью, вдруг одела мальчишек. Сама оделась в мужское.
