Поплавский вел их строго на север, по кромке океана. У берега еще не было льдов, но дальше до самого горизонта все покрывали зеленовато-белые лоскуты, переходя местами в сплошные ледяные поля. Но Курашев знал, что это просто ледяное крошево: сейчас в океане еще не может быть ледяных полей. Это будет зимой. И словно в подтверждение, он увидел внизу крохотный кораблик, за которым тянулся темный хвостик чистой воды…
Он отпил прямо из горлышка. Поставил бутылку, спросил:
До тех пор пока не стало закатываться солнце, «Волга», присев от скорости, шла по шоссе.
Он долго стоял, касаясь губами ее лица и затаив дыхание от нежности, от волнения, оттого, что вдруг научился видеть просторно и глубоко…
В комнате было сумеречно от уличных фонарей, и в открытую балконную дверь влился вместе с воздухом шорох листвы и приглушенный и в то же время гулкий рокот большого ночного города. И казалось, вся земля — один большой город без конца и без края, один сплошной город. И если сейчас встать и пойти в любую сторону, сколько ни иди, все будет тянуться прозрачная, продутая ветром и набитая шорохом листвы ночь.
Не профессор — светило хирургической науки, а просто мастер-хирург чувствовался в каждом движении Меньшенина от того момента, когда он разговаривал с Анной накануне, до последних мгновений уже в ординаторской, когда он чуть застенчиво и грубовато попросил чаю. Вероятно, не зайди за ним Арефьев, он так и остался бы в ординаторской среди врачей и неловко бы маялся, не зная, куда деть руки и как себя вести.
— Ее нет. Она в клинике.
Он поднялся и пошел к зарослям. Она смотрела, как он шел. Рукава его были засучены, в руке он держал топорик.
— Ах, да я вовсе не о том, Ольга. Я бы очень хотела, чтобы ты была сегодня со мной…
Опершись о его руку, она, мягко блеснув глазами прямо в зрачки Волкову, впорхнула в машину. Именно впорхнула. Даже сейчас, на расстоянии, генерал не мог найти другого слова, которым бы он мог определить, как она все это сделала — каким-то единым, естественным и гармоничным движением. Он посадил ее рядом с водителем, а сам сел сзади и навалился руками на спинку сиденья; запах, исходящий от нее, кружил ему голову. Он не хотел бы ее отпускать, да она и не торопилась. И была она очень тихой и покорной. И в голосе у нее была человеческая искренность и проникновенность.
Некоторое время Мария Сергеевна молчала. Потом она тихо проговорила:
С этими словами Штоков тяжело поднялся, ушел в глубь комнаты. Только сейчас Алексей Иванович увидел, что хозяин был в валенках.
— Нет.
Отец посадил ее на троллейбус и остался на тротуаре, с седой непокрытой головой, решительный и напряженный, каким он был, видимо, всегда. Ему было тяжело с ней расставаться. Он стоял, глубоко засунув руки в карманы плаща, и Светлане сделалось мучительно жалко расставаться с ним. Она видела, что и он постарел за эти минуты — словно набрякли складки на его худом лице и глубже запали глаза. Безотчетно, непонятно отчего, она чувствовала глубочайшее внутреннее сходство отца и Барышева.
— Ну, про твоего отца нельзя сказать этого.
В санитарной линейке врач протянул ему марлевую салфетку, остро пахнущую больницей. Барышев вертел ее, не понимая, чего от него хотят, потом машинально вытер ею лоб и понял: для этого и дали салфетку, все его лицо было мокрым, была мокрой под шлемом голова и пот струйками стекал за уши, с висков по щекам, по желобку на шее…
Некоторое время понадобилось Марии Сергеевне, чтобы прийти в себя. И поднялась наверх она уже вполне собранная и грустная, с какою-то тишиной внутри. Курашева стояла перед книжным стеллажом, держа руки в карманах.
— Ну так мы пойдем?
Физически ощутимая тоска по родным просторам, по не виденному еще ими обоими океану, по самолетам, прижавшим к бетону стремительные тела, пришла к ним. И ему и ей показалось на мгновенье, что без них эти самолеты так и не взлетят. Стеша поняла, что он подумал так, когда он сказал, усмехаясь:
В комнате было прохладно и чувствовался сквозняк.
Несмотря на пережитое сегодня, Мария Сергеевна чувствовала удивительную полноту в душе. Она сама не знала, что это с ней такое. Дома ее ждала Ольга, И между ними возникла тайна, которую нельзя назвать словами. Только что уехал в гостиницу человек, внесший в ее жизнь твердую поступь. А по этому ночному небу, наверно, где-то почти у самых звезд, летел ее Волков. При мысли о нем сердце ее переполнилось тихой светлой радостью и грустью.
— Отец в район ездил, в бутылках купил. А сюда слил.
— Вы врач? — спросила она. — Я только что догадалась.
И тот четко, как всегда, словно докладывал на земле, ответил:
Курашев промолчал. Он прошел в комнату, сел на тахту, оперся руками о ее края. Теперь он видел полковника сбоку. Полковник не повернулся к нему и не изменил позы.
— Вы устали от меня?
— Дежурю.
