И, шагая в колонне на правом фланге, видя перед собой чей-то стриженый затылок, Кулик с усмешкой вспоминал, как схватил свои два с половиной года. Хотя и за дело, может быть, но преступником себя не считал. Да и никого не считал виноватым, ни тех ребят, ни Аську, диспетчера автоколонны, из-за которой все и вышло. Она давно к нему подбиралась.
Барышев не знал, куда девать глаза, как держать руки. Такие слова не выслушивают по стойке «смирно». И полковник разглядывал его неторопливо и усмехнулся, чуть дрогнув сухими бледными губами.
— Его нет, командир. Они со стрелком, оба — там…
Ни отклониться, ни изменить эшелон, ни маневрировать Илы не могли — горючего у них оставалось ровно столько, чтобы дойти домой по прямой, на самом выгодном эшелоне.
И он вспомнил. Было это в последние недели Великой Отечественной войны.
Внезапно они посмотрели друг на друга на ходу. Без улыбки и без доброты. Это длилось какое-то мгновение, не больше. Но и этого было достаточно, чтобы им обоим понять, что встретились они серьезно. И пусть все между ними только нарождается — начало есть. Самое главное — никому никого учить не надо. Ни Курашеву Барышева, ни Барышеву Курашева. И когда Барышев, простившись с майором, свернул налево — в гостиницу, то подумал о том, что никогда еще за все годы службы не испытывал ничего подобного к командиру. Бывали у него умные и чуткие командиры, бывали и такие, что демонстрировали полное отречение от самих себя во имя дела. Бывали умные и не совсем, был даже один тупица — на самой заре его летной жизни. Об этом и вспоминать не хотелось, потому что он в памяти остался дубиной, а на самом-то деле, может быть, было совсем иначе, и это было просто субъективно.
— Вы совсем не получаете писем, Барышев. И не пишете сами. Это правда?
Кулик видел и это, и то, как перекинул Толич одним движением рта изжеванную папиросу из одного угла рта в другой, как руки его, обнаженные выше локтей, почти черные, коротко перебрали баранку.
…Проводить Люду Ольга не могла, дежурила в клинике. Они не договаривались об этом. Но Ольга знала — вагон № 6 единственного поезда в том направлении, в 20.15 местного. Она была как на иголках. И несколько раз бегала вниз, во двор, поджидая санитарную машину. Узнала, что сегодня дежурит Петька Гостевский, тот самый, что возил ее за кровью для Кулика (2-я группа резус минус). Он должен был приехать с минуты на минуту с аэродрома санавиации. Он приехал. Ей сказали об этом. Она спустилась еще раз вниз. «Петенька, ну всего двенадцать минут. Пять туда, две там, только скажу «до свидания» — и пять минут обратно. Мне и самой долго нельзя».
На третьи сутки пребывания в Москве, в заснеженном и тихом-тихом, точно выросшем из детства Никоновском переулке, у мамы, он начал наконец слышать. И девичье лицо перед ним не двоилось, и он увидел его сразу все — четко и точно, на всю жизнь. Да к тому же Декабрев в то самое мгновение понял — вот и все. Точка. Он был сильным. Весь полон непонятной энергии и жажды. Танки и война дали ему эту силу. Ощущение опасности и мощи машины, умение распорядиться этой мощью. И он тогда уже понимал, что и на войне он живет и живет с удовольствием, радостно, радуясь опасности и товарищам.
Но случая не могло быть. В лоб «мессершмитты» на Илы не ходили. Там 12,7-миллиметровые пулеметы. Отличные пулеметы, прикрывают всю переднюю полусферу.
«Ну, мужик!» — с невольной признательностью и удивлением подумал Кулик.
— Я ведь тоже был летчиком и летающим командиром полка. И мне понятно, что вам будет тяжело сразу согласиться с предложением моим, предложением генерала. Но без армии вы не сможете, да и армия немало потеряет, отпустив вас.
Так пишет Барышев. Так и обрывалось это его последнее письмо. И Светлана, закрыв глаза, представила себе, как посередине огромной плоскости, под черным звездным небом стоит он, Барышев, и смотрит своими светлыми широкими глазами.
— Толич, — назвал он себя.
— Ты не заводись, — сказала Нелька.
Теперь уже Кулик присвистнул. И с любопытством, скрывая усмешку, посмотрел на Андрея.
— Знаешь, я ничего не понимаю… Я не умею рассуждать, как рассуждаете вы, художники. Да, по-моему, ты уже вышла из такого состояния, когда может быть просто плохо. Что значит «плохо»?.. Плохо и неумело, по-моему, одно и то же… Я не права?
Она не ответила — звуки голоса доходили едва-едва, словно из-под воды. Недалеко ушла она от шоссе, как ей потом рассказала Мария Максимовна, секретарь-машинистка горного управления, — метров на двести. Ее увидели с дороги, из кабины грузовика. Мария Максимовна ехала с кальками в Ягодное, выполняла задание своего начальника.
