«Только что с дежурства. Не думаю, что будет разглашением тайны, если скажу тебе — из окошек дежурного домика видно небо и поле. Снежное-снежное поле, отороченное мехом леса. И поле — не такое поле, как понимал я всю свою жизнь — на нем-то должен расти хлеб. Здесь хлеб не растет. Земля тверда. Тверда и поката — это видно из дежурного домика. Здесь не бывает морозов. Минус пять — не мороз. Горы снега. Из него, говорят ребята, можно всю зиму лепить Дедов Морозов. Играть в снежки. Но в земле всегда лед — даже летом. Я подумал — если отсюда пойти прямо, не сворачивая, можно прийти к метро Новослободская. Я знаю — там есть телефон. И там на ступенях — солнце, и стоит одна моя знакомая. И волосы у нее светятся и — глаза во все лицо…»
— Нет, — сказала Нелька. — Только «или». Или искренность, или ложь. В конечном итоге «или» одно. Если «быть» — оно одно. Не от щедрот своих, а от всего сердца. Вы как хотите, мне два «или» — много. И в конце концов смогу ли, найдутся ли во мне силы, но я хочу этого «или» во всю силу. На всю катушку.
В зале осталось несколько человек — членов правительства и высшего командования вооруженных сил страны.
Никогда он не смог бы вот так убежденно и безоглядно пойти на такое кардинальное решение — не хватило бы мужества. В сущности, как ни удачно складывалась его служба, он всегда оставался подчиненным — кто-то другой принимал решения, брал на себя ответственность значительно более весомую, чем ответственность исполнителя. Волков никогда не задумывался над этим, и теперь ему вдруг стало тоскливо и тревожно. «Я бы так не смог. И вряд ли так смогу когда-нибудь».
А еще нужно было ему увидеть Марию. Может быть, единственное в жизни не мог он оценить и разложить по полочкам, как научился оценивать свои и чужие поступки, события и явления в армии, — это свои отношения с женой. Он чувствовал какую-то правоту за женой, но быть объективным ему не позволяла горечь. И себя он не мог поставить на ее место именно из-за этого. Не так-то много времени им осталось, — думал он. И не понимал, почему она сама об этом не думает, почему она так расточительна. В одном он был убежден: в семье все должно быть подчинено главному. Главное — это его работа, это новое его назначение. Он оставлял мысленно за ней право на поиск и на желание удачи, — все это он понимал, но не до такой же степени и не в этом возрасте. Но улететь и не зайти к ней в клинику, не увидеть ее в последние минуты здесь — значило признать, что в их жизни что-то произошло непоправимое и тревожное. А он не хотел этого. И он сказал Артемьеву:
Во всем мире сейчас было только одно место, куда она могла, куда хотела, куда должна была пойти, — домик в Никоновском переулке, где когда-то жил Мастеровой, где живет теперь бабушка, пахнущая молоком и блинами, где Декабрев угощал ее вином и не знал, как и о чем с ней говорить. Домик, непостижимым образом имеющий какое-то отношение к истребителю над океаном, к небу и самолетам, к чему-то светлому и горячему, прихлынувшему к самому горлу…
Может быть, с аэродрома отвечали, но радист не услышал. Зато отлично были слышны голоса немецких летчиков. Он сорвал наушники и пошел к пулемету. Немцы развернулись еще раз — уже на курс атаки.
И долго сдерживаемые горькая теплота и волнение вдруг перехлестнули ей горло. Она опустила глаза на свои руки, плотно прижатые ладонями к скатерти.
А теперь вдруг Ольга видела изображение это и смотрела на рисунок, не испытывая стыда или страха. В ней было любопытство и какое-то смутное понимание: да, это не все. Больше откровенности, больше раскрытой «для всех» тайны как раз в большом портрете на холсте. Но если она была взволнована и — что греха таить! — рада, что в портрет Нелька внесла такое, чего Ольга в самой себе не находила, то здесь ей хотелось, чтобы она была на самом деле такой, какой ее увидела Нелька.
А ведь тогда он не открывал Америк, как открывает их Меньшенин. Все, что делал он, уже было, уже делалось — всерьез и по-настоящему. В больших клиниках, на высшем хирургическом и научном уровне. Но и он делал все впервые, помня, что врач — общественное понятие, и гармония сама собой приходила, искренность помогала.
