— Я должен был бы ответить тебе: я рад за тебя. Я не могу этого сказать, девочка. Но я не знаю, что нужно сделать, чтобы все изменить. Может быть, ты знаешь, что нужно сделать, скажи.
— Проникающее ранение грудной клетки. Наша операционная сестра наверху, там тоже операция. Экстренная.
Нортов поглядел на него в зеркальце, но ничего не ответил…
Грохнул хохот.
— Нет, — сказал штурман. — Пусть Петька прыгает. Давай, Петро.
— И мне казалось, что я очень серьезно, а главное — до конца думаю. И очень серьезно отношусь ко всему… Но вот портрет этот… Я никогда такой не была, не умела такой быть. Но я так хочу быть такой. Это — как открытие…
— Ошибки нет, товарищ Волков. Можете менять погоны. У нас к вам есть несколько вопросов. Прошу садиться.
Вышел распаренный и умиротворенный. Еще раз зашел в бокс — на машину глянуть. Как, мол, «ЗИЛок» выглядит со стороны в новой резине. А повод для себя, чтобы еще раз заглянуть в бокс, придумал совершенно постный и практический: не оставил ли ключей на полу — уведут. Накачанные баллоны на марке — это и на глаз видно. А может, еще и от усталости уходить не хотелось. Медлил. Потом все же вышел. Пересек двор, ощущая прогретым телом, лицом, губами свежесть позднего осеннего вечера. Несмотря на то, что и земля во дворе была убита колесами тяжелых машин, и вся она была в пятнах, что еще не успела остыть после долгого и трудного дня, несмотря на то, что автоконтора находилась почти в центре большого города, вдруг повеяло, потянуло слабо, но властно, томительно вызывая в душе что-то давнее, смутно-близкое — запахом леса, палой листвы, свежести какой-то необъяснимой. Кулик остановился, не доходя десятка метров до проходной, ловя это всем существом, словно превратился в какую-то невероятную антенну. Даже глаза прикрыл.
Она стиснула кулачки и подошла к столу. У молодой женщины на операционном столе была широкая резано-колотая рана левой стороны груди, при каждом вдохе аппарата искусственного дыхания воздух и кровь с клекотом выходили из раны. Ассистенты Минина обкладывали операционное поле стерильными салфетками. Лицо раненой было закрыто экраном. Неестественной смугловатостью отливала ее маленькая плотная грудь. И Ольга не сразу догадалась, что это просто она покрыта кровью из раны.
Грузились в вездеходы уже с любопытством и оживлением. Геологи — бородатые, в спортивных куртках, разбивали палатки у сквера. Студенты в зеленых робах тоже оставались на аэродроме. Они весело и с удовольствием устраивались.
Об этом Кулик вспомнил сейчас, спускаясь по вечереющему перевалу вниз, к домикам дорожников. И, пройдя километра полтора, вдруг вспомнил, что его машина стоит на таком месте, что увидеть ее ночью можно не сразу — радиус поворота такой, что не попадает в свет фар. И он выключил подфарники. Он остановился, и тоскливо и нехорошо сделалось на душе, даже что-то вроде испуга испытал он.
Был хмурый день. И над хребтами близких гор висели тяжелые серые, растрепанные высоким ветром облака. Гараж находился на высоте около тысячи метров над уровнем моря, на плоскогорье. Три огромных здания — для ЗИЛов и МАЗов, для «Колхид». На пустынном дворе, испятнанном маслом и соляркой, обрывками грязной ветоши, было пустынно. Только у неисправных машин возились неторопливые люди — слесари и шоферы. У двух-трех — сняты капоты. Одна на талях, без заднего моста. Три МАЗа — один к одному, с разбросанными передками.
— Тогда другое дело. И мне нельзя. Я не люблю пить, жаль ясности, что в душе и в голове. О чем ты думаешь?
— Тяни, командир, — глухо ответил штурман. — Я вижу Азель. Тяни.
Теперь, среди ночи, она подумала: ну почему нельзя быть вместе, если все уже ясно, если больше нельзя по одному?
— Возьми. Потом купишь себе — отдашь.
— Знаете, кажется, это вовсе не жлоб. Это, по-моему, народный артист. Скрипач.
— Машина отличная, — сказал Волков.
…А потом, после того как он увидит Анну, он полетит на новый участок. К бригадиру Федору Туманскому, десять лет отсидевшему за золото, прежде чем понять истинную его стоимость. Федор сам назвал этот новый участок, где сейчас производит вскрышу, — «ручей Прозрения». Хотя по горному району это место обозначено «Счастливый ручей» — именно Счастливый ручей, а не ручей Счастливый. «Ох уж эти северяне», — подумал Декабрев, чуть усмехнувшись. Но надо было идти. Он уже пошел, но остановился и снова посмотрел вниз на океан. Прибоя не было видно, видны были только волны — насколько хватало глаз. Они казались высокими вблизи и становились все меньше в отдалении, пропадая где-то у линии горизонта.
— Впрочем, парень он вроде неплохой…
