— Меня это не касается. За одного битого… — Кулик усмехнулся, обнажая влажные сахарные клыки.
Волков сам испытывал тогда необыкновенный восторг от сознания собственной мощи — через всю войну он шел к этому бою. Так, видимо, бывает. И тогда, и сейчас, вспоминая все это, он считал, что это и есть его главное сражение. Десятки бронированных машин на крепких крыльях, с угловатыми кабинами, тускло посверкивающих плексом в неярких лучах солнца, словно задернутого мглой пыли и гари, подымающейся, наконец, и над немецкой землей. Над самым ее сумрачным сердцем.
— Да. Кажется, Курашев. Сюда прилетала его жена — Стеша. Я знаю, жизнь никогда не сведет меня с этой женщиной, но я ее запомнила. Запомнила навсегда. Я подумала, что, будь я мужчиной, я обязательно полюбила бы ее. Она очень всерьез. Когда прикасаешься к чему-то очень талантливому, можно или погибнуть, или получить заряд огромной силы. Мне везло всегда на встречи с одержимыми людьми. Первым был наш комдив. Суровый и честный. Я знаю: он немножечко влюбился в меня, девчонку. И если бы не ты, товарищ полковник, все полетело бы к черту. Но появился ты. Ты был вторым и самым главным человеком в моей жизни. Под твоими знаменами я живу. Но где-то случилось так, что меня не стало — я привыкла. Понимаешь — привыкла! Это страшно — привыкнуть и понять это.
Корявыми от работы пальцами он выскреб «прибоину» и протянул мятую пачку Кулику. Кулик закурил.
— Позволено будет узнать, что же пишет он? — она спросила тоном, где слово «он» начиналось с большой буквы.
Когда вездеход, на котором стоя ехал Декабрев, вырвался на площадь, Декабрев привычным для танкиста прикосновением попросил водителя остановить машину. И водитель взял рычаги на себя, затянув фрикционы. Вездеход стал, выжал амортизаторы. Декабрев перебрался через борт. Он подождал, пока все БТэры с пассажирами пройдут мимо, отфыркиваясь и разбрызгивая гальку. И только когда последняя машина исчезла за поворотом, он огляделся. Он хотел было пойти в райком, но увидел вывеску геологоуправления и пошел туда. Он знал здешних ребят и заочно, и в лицо: встречался с ними на слетах и совещаниях. И даже приходил на помощь их геопартиям, посылал свои вертолеты и своих людей. И он пошел к ним, как шел бы домой.
И все-таки он не видел в ней профессионального серьезного врача. Но с приездом Меньшенина он увидел и это. И это ее горение — зрелое, без суеты и мальчишеской или девчоночьей лихости — к такому он привык и природу такого понимал — смутили его.
Он и сажал истребитель так же осторожно — «на цыпочках», если можно так сказать об этой сумасшедшей машине, идущей к земле с большой скоростью. Но он ее постепенно прижимал к земле и прижал в самый нужный момент. Она коснулась колесами бетона почти неслышно. Чуть-чуть — так, что было заметно только ему самому, «подвзмыла» — между шасси и бетоном не возникло даже сантиметра высоты — только амортизаторы распрямились. И тут же истребитель снова обрел землю. Он и катился по ВПП как-то удивительно мягко и прочно, приопустив отягощенный двигателем нос.
И Кулик улыбнулся.
Море было пустынно. И Волков пожалел, что внизу нет ни одного судна. Здесь могло быть только немецкое судно. И если суждено падать — то лучше падать прямо на него, в заднюю треть палубы — там жилые помещения и машины. Тяжести самолета хватит, чтобы пробить палубу и сломать судовую машину. Но море было пустынно и недвижно.
— О господи! Да ведь ты дома! Ну что же это за наказанье.
Они молчали долго. Теперь уже и Нелька смотрела на свою работу. И лицо у нее было каменным, и глаза широко открыты, и плотно, по-мужски был сжат ее тонкогубый рот. Потом она тряхнула головой.
— Черт побери, капитан! Откуда вы это знаете?
— Речь идет обо мне. Я буду принимать онкологическую. — Арефьев снова поглядел ей в глаза, помолчал и сказал: — Я ухожу, Мария Сергеевна. Вы пока никому об этом не говорите. Но я ухожу в онкологическую клинику. Пора. Я долго к этому готовился…
Они сидели за столом. Только что окончилось долгое утреннее чаепитие. Светлана-большая была со Светкой-маленькой в другой комнате, кормила ее. Теша закурила, выпустила дым через ноздри, отложила зажигалку — американская это была зажигалка, и сигареты тоже были американские, союзнические.
— Ну, как ночевал?
И это была еще не зима. Это был праздник. Он застал Светлану на площади Пушкина. И не было ни вокруг, ни в ней самой ничего привычного, точно впервые в ее жизни падал этот необыкновенный снег.
В глубоких капонирах день и ночь механики и инженеры готовили машины. И сам Волков словно бы другими глазами увидел привычные ему Ил-4. Он немного жалел, что понесет всего полторы тысячи килограммов взрывчатки, но то, что полет становился реальностью, успокаивало его.
— Черт его знает, товарищ генерал. — Волков пожал плечами. — Порой кажется — понимает. Да разве их разберешь? Но бьется он здорово!
