Рослый полковник (тогда Волков только что получил полковничьи погоны) штурмовой авиации, оказавшись у самого подножия лестницы, весь в орденах, в новеньком парадном, после встречи с командующим, мундире, не двигаясь, смотрел на старшину.
Операция началась в десять часов тридцать минут утра.
— Да, брат, — медленно, осевшим голосом проговорил Алексей Иванович и повторил: — Да, брат…
Уже перед тем как сесть в машину, Артемьев сказал:
— Хорошо, — сказал генерал. — Я поеду с тобой.
Когда она, причесанная и одетая на ночь, такая свежая, словно и не провела целый день на ногах, вошла к нему, он грузно повернулся в кресле навстречу и, пока она шла от порога, не отрываясь смотрел на нее. Потом Волков встал и обнял Марию Сергеевну. И она почувствовала в который раз, какой он большой и сильный. Закрыв глаза, ощущала на себе его дыхание — пахнущее хорошим табаком и чуть-чуть отдающее вином. Она так и не раскрыла глаз, спрятав лицо у него на плече…
Сдерживаясь, чтобы не сорвалось резкое слово, Жоглов четко, как еще никогда не говорил со Слободенянский, да, пожалуй, еще ни с кем, сказал:
К вечеру вместо этих машин сели новые — баш на баш — две восьмерки, только что с завода. Пригнали их заводские испытатели. Ночью были полеты. Барышев видел, как взлетали истребители, неся позади себя синее ревущее пламя. И пламя это гнулось о бетон, когда машины приподнимали носы над взлетно-посадочной полосой.
— Читай, сайгак. И передай другому.
Они прошли весь город — по центральной, прямой, как взлетная полоса, улице. Ни в магазины их не тянуло, ни в кино. Встречные военные козыряли Поплавскому и Курашеву, на углу стояли патрульные — старший лейтенант с двумя солдатами, настолько молоденькими, что казалось, у них ломается голос. Они четко сдвинули каблуки. И старший лейтенант, строго взяв под козырек, провожал глазами Золотую Звезду Поплавского, пока они не прошли мимо. Но чувство неловкости Стешу не оставляло. Когда она прилетала сюда к Курашеву в госпиталь, такого она не испытывала. Ожесточение и тревога, захлестнувшие ее тогда, давали ей собранность и твердость. Тогда она была цельной и знала, зачем она здесь. Она шла и думала, как отличается все, что осталось на Севере, от этого города. Ведь и там есть город, и не маленький — длинный, окаймляющий бухту, трудно взбирающийся на скалы, с маленькими корабликами внизу на темно-зеленой или почти черной с глубоким зеленоватым отливом воде залива, с туманными и от этого словно невесомыми скалами напротив. Там тоже есть город. Она думала о нем, и город, над которым летал ее Курашев, над которым и во имя которого он уходил на перехват, представал в ее воображении суровым, сдержанным, и она ревниво сравнивала его с этим — большим, звонкоголосым, залитым солнцем, с пестрой толпой на тротуарах. Стеше казалось, что самим своим присутствием здесь она предает свой Север.
Капитан Барышев сидел на скамье возле стены, прислонясь непокрытой головой к плакату схемы прицеливания и атаки. И глаза его были закрыты. Даже в такой день, как этот, летчики держались вместе. А Барышев был один. И у Курашева не было силы вывести его из этого замкнутого круга. Ни силы, ни слов.
— Простите. Но операция закончилась. Пока все хорошо…
Нелька босиком подошла к балконной двери и стояла несколько мгновений, с замиранием ощущая прикосновение к теплому с постели телу холодного свежего воздуха. Стояла, пока не замерзла. Она видела двор еще в сумерках, видела, как светятся, еще не набрав силу цвета, листья, как недвижно висит чье-то белье, забытое с вечера.
— Игнат Михалыч, не мучайтесь. Вы тут совершенно напрасно мучаетесь. Тут… Коля — великолепный мальчик, умница. Но что же вы хотите…
Ольга говорила это одеваясь, причесываясь, и во рту у нее были приколки.
Когда поезд ушел, сделалось настолько тихо, что слышно было собственное дыхание.
Поля ответила не сразу, и генерала снова что-то кольнуло в сердце. Он опустил руки с ножом и вилкой на стол и внимательно посмотрел в выцветшие глаза Поли.
— Я не об этом. Я просто хочу спросить: «А что дальше?»
— Пойду, — сказала Ольга твердо. — Только поправляйся.
Он понял, что Стеша говорит не только об этих прошедших минутах и тишине, а еще и о том, что пережила уже здесь, на этой земле. Он посмотрел на нее. Светились, словно мерцали сами по себе, кончики ее ресниц, брови и весь контур лица, словно кто-то специально очертил ее профиль…
…— Ну, здравствуй, Машенька, — сказал Волков, притягивая за плечи жену и целуя ее тихо, одним дыханием в упадок рта.
Волков повел ее в дом, осторожно обнимая за плечи одной рукой, точно парень девушку вдоль деревни. И хотя руку можно было уже убрать, он ее не убирал. И сказал:
Наверно, так и должно было случиться — Волков принял эту женщину сразу и безоговорочно. То было счастливое стечение обстоятельств в его жизни: и война близилась к концу, и новенькие полковничьи звезды, и только что полученный орден, и сам он весь был наполнен каким-то непонятным ему ожиданием счастья, и он испытывал такое, точно женщина спускалась прямо в его душу.
Она тряхнула светловолосой головой.
