На скорости семьсот километров в час бомбардировщик задел правой плоскостью за воду, плоскость словно подломилась, от самолета что-то отлетело, опередив его, и зарылось в море, далеко в стороне. И в то же мгновение — еще не сник всплеск от обломка — сам самолет врезался в воду и пенный, с паром и огнем столб воды поднялся высоко вверх, и он еще не опал, а Курашев уже увел свою машину вверх.
Тревожило ее другое. То, что разделяло ее мужа и старшую дочь, имело совсем другие корни. Иногда Марии Сергеевне казалось, что она у истоков этого, казалось, что она вот-вот поймет, что же все-таки происходит между ними: по незаконченному движению руки мужа, когда он потянулся за спичками и нечаянно поглядел на Ольгу, по тому, как сидит Ольга в его присутствии за столом — чуть выше обычного приподняв голову, отчего становятся более заметными и ее худощавость, и вздернутый нос, и отчего особенно заметным казалось сходство матери и дочери. И все вместе это означало, что Ольга готова к сопротивлению. Никто не произнес ни одного слова с намеком, никто никого не задел, а борьба эта велась — молчаливая, безуспешная и такая, что всякий желающий помочь им разобраться оставался беспомощным.
Генерал впервые назвал Поплавского на «ты», хотя не любил этого и обращался так лишь к тем, кому давал место в своем сердце.
Машины шли по городу.
— Знаешь, чего мне хочется? Смертельно хочется, генерал? Мне хочется увидеть твоих ребят…
Нелька встала с тахты, нервно прошлась по комнате за Ольгиной спиной и встала перед окном, пальцами крепко схватив себя за острые локти.
— Тогда в чем дело? Ну право же, Оля!
На другой день вечером, когда Рита была на ферме, Сашка придержал Нельку на крыльце за голое, прогретое солнцем плечо и потянул к себе. И настолько властны были над ней его руки, худые, но тяжелые и сильные, что она с каким-то внезапным для нее самой наслажденьем всей спиной откинулась на эту руку. Ей казалось, что сделался тесным лифчик, и сердце забилось в мучительном предчувствии, что сейчас это беспокойство в груди омоет прохладное, утоляющее. Она прикрыла глаза. А когда открыла, увидела над собой Сашкино лицо. В зрачках его подрагивали искорки от заходящего солнца. Она слабо высвободила плечи из его ладоней, ушла. И плакала всю ночь, до самого рассвета. Не из-за Риты, не из-за Сашки, плакала от невозможности понять, что это такое с ней произошло. Так и стояли перед нею Сашкины глаза с искрами, горькие от волнения складки у рта и воротник гимнастерки, застегнутый лишь на одну нижнюю пуговку. И вдруг она догадалась, что и себя она видит словно со стороны, — запрокинутое лицо, полное доверия, жажды и ожидания. Нелька плакала оттого, что все это была не любовь. Это было совсем-совсем иное. В ней говорил художник — сильный и искренний. Вот так, не с палитрой, не с кистью в руке перед холстом, она и поверила в себя. Эта вера не дала ей радости, а принесла лишь горечь и неудовлетворенность, а вернее — жажду, которую сколько ни утоляй — не утолишь.
— Ну что, товарищи? Не знаете, что нужно делать?
— Ну, девка, не дай бог самой тебе убедиться, что дети — это не шуточки.
— А этот человек… Торпичев, кажется?..
И Мария Сергеевна смертельно, до тоски, до одиночества жалела, что не может позвать их к себе, — не надо им мотаться в гостинице, чужой и казенной, пусть бы пришли к ней, пусть бы в ее доме стало шумно и суетно, пусть бы она сама распределяла их на ночлег, готовила ужин, пусть бы они накурили в ее доме… Она сама не знала, почему ей этого хочется. И она могла их позвать. Но она знала, что вот-вот приедет Волков, может быть, он будет не один, а с Алексеем Семеновичем. И этим офицерам будет неловко и трудно. Да они и сами не поедут.
Начал он с банального. Когда она, едва не задев плечом его увешанную орденами грудь, прошла мимо, тая улыбку в углах рта, и когда она была уже возле выхода, он окликнул:
— Хорошо.
Она тихонько сунула босые ноги в валенки, оказавшиеся в комнате, надела поверх сорочки пальто и с непокрытой головой вышла.
Генерал Волков подошел и стал рядом, возвышаясь у плеча Поплавского.
— Так точно!
— Моя младшая, Алексей Семенович…
Она повернулась и ушла — не убежала, а ушла. И Волков был настолько ошеломлен, что не вернул ее, не догнал тут же, а надо было сделать это. «Может быть, отсюда все и пошло?» — подумал он.
Еще за секунду до этого он только предчувствовал свое решение, но еще не знал его. А теперь он знал. Он вернулся в кабинет главного хирурга, взял историю болезни и тщательно переписал адрес — улица с непривычным названием — Аральская.
А потом Барышев понял, почему их отправили на второй заход: на ВПП один за другим парами садились истребители. И каждая пара касалась бетона в одном и том же месте, оставляя синее облачко дыма из-под шасси.
— Дорога к океану. Может, махнем? Тут всего восемьсот кэмэ.
— Хочу. Только это не шештренка, мамка это — вот чудной!
— Кто это? — спросила Нелька.
