— Они ребята настоящие. И ты, Курашев, спокойно можешь остаться здесь на КП.
Военный круто повернулся к карте, указка со стуком уперлась в нее. И чуть отклонившись назад, чтобы полковник мог видеть, куда он показывает, сказал так же резко и отрывисто, точно испытывал личную неприязнь к полковнику.
И терпеливо, как ребенку, назидательно (Раечка одна умела говорить так, но это даже шло ей) принялась перечислять: Арефьев, профессор из Москвы, Прутко, Минин, Саенко — словом, все, кто мог. И это собрал их Меньшенин. Или Арефьев, потому что после обхода проведут конференцию с демонстрацией больных.
Буквально через десять минут у подъезда осадила машина «скорой помощи», и из кабины вышла Мария Сергеевна. Легкое пальто было накинуто поверх халата, врачебный колпак она еще держала в руке.
Выйдя из машины, он поймал на себе взгляд Анатолия Ивановича — грустный, сочувствующий и изучающий одновременно. Их отношения сложились так, что в служебных делах такого не происходило: если бы у Артемьева возникла бы какая-то тревога из-за дел в армии, если бы он знал что-нибудь такое, чего не знал еще Волков, то он давно бы уже сказал, а если бы не имел такой возможности, то все же дал бы понять, что у него на душе. А здесь он молчал и смотрел вслед ладной еще фигуре генерал-лейтенанта. И Волков подумал: переживал здесь старик за него, соскучился. У него потеплело на душе.
Кровь отхлынула от ее лица. Еще издали, шагов за пять до курящих, она сказала готовым сорваться голосом:
Но самые полные, хоть и утомительные дни были тогда, когда в реанимационной дежурила Людмила. Они уже обо всем переговорили за время, прожитое вместе… Они не разговаривали почти и в клинике. Но одно сознание, что Людка здесь, что вот-вот она выберет свободную минутку и придет к Ольге или сама позовет ее к себе, придавали Ольге уверенность. И все в руках ее пело. Она успевала побывать и на перевязках, и в детской, и убрать там, и переделать еще массу дел, сама не замечая этого, к тому моменту, — а он наступал обычно часам к трем, — когда освобождалась Людмила; врачи к этому времени, если день был не операционный, собирались в ординаторской, и сюда, в реанимационную, они приходили теперь уже только по вызову.
Так было и с Климниковым. Они часто встречались — на сессиях в Москве, на конференциях здесь, в областном центре. А увидел это Арефьев на банкете по поводу приема зарубежных гостей-промышленников, на который он пошел только из-за Ичиро Нокадзоно — директора треста, поставляющего медицинское оборудование. Когда же выпили, когда исчезла скованность, когда каждый начал говорить с кем хотелось, Арефьев оказался лицом к лицу с Климниковым. И он сказал:
— Не сердись, Нелька. Я все никак не могу привыкнуть к тебе, к такой тебе, какая ты сейчас. Когда мы расстались…
Теперь он уже не отводил взгляда, смотрел пристально, строго, долго. У него были медлительные глаза, он почти не мигал.
— Только пассажиром…
— Я мячик вспомнила, — ответила она. — И Пассаж.
Меньшенин взял из-под простыни ее руку. Простыня открыла ее почти по пояс, и стала видна маленькая, нежная, отвыкшая от лифчиков грудь. Меньшенин сказал:
— Здравствуйте, — негромко сказал Меньшенин.
Поплавскому не нужно было отыскивать взглядом Чаркесса и Нортова. Едва перешагнув порог, он увидел их.
И впервые за эти полтора-два часа Курашева вдруг улыбнулась сухо и сдержанно, и в ее светлых глазах что-то потеплело и отошло.
— Ты думаешь, я не понимаю? Я все понимаю. И даже что ты не хочешь показать мне свою вещь, — понимаю. Я уже давно живу иначе. Что учились мы вместе — ты забудь. Нигде и ничему я не учился. Портреты с картинками — это я могу. Библиотеку оформить могу. И все… Сначала думал — семья заела. Кормить их надо. А теперь — черта семья! У меня жинка все бы вытерпела, только бы я настоящим стал. Тебе жаль времени, что я отнял? — вдруг спросил он, оборвав себя.
— Когда вы встретились с отцом, ты была такая же?
— Товарищ полковник, хоть однажды дайте проверить — человек я или нет.
— Садитесь, капитан. Вы служили в Н.?
Стало жарко. И Меньшенин расстегнул пальто. Он совсем забыл, что на нем черный пиджак с золотым лауреатским значком. Ему было хорошо здесь. И он чувствовал, что оживает, проходит «смог». Он усмехнулся про себя. Первый техник, высокий, взглядом показал на его пиджак товарищу. Теперь и тот неподвижно уставился на меньшенинский лацкан.
— Ты уходишь, милочка?
Потом вернулся в клинику Меньшенин. Несколько минут просидел он в ординаторской, думая о чем-то и постукивая короткими толстыми пальцами по стеклу. Он не обратил внимания на старшую сестру, когда та неожиданно вбежала, начала что-то говорить Марии Сергеевне, но, увидев Меньшенина, сконфуженно пробормотала:
— Возьмите с собой ключи. Я не буду вставать.
— Этому нет конца!.. Костя, этому же нет конца. Какая ночь!
— Двадцать четвертый, курс… Со снижением.
Второй день был отдан артиллерии, третий — стрелковому оружию. Волков даже видел, как командующий округом стрелял сам, и стрелял неплохо. Один из генералов-авиаторов сказал Волкову:
— Лети, полковник.
