Первое мгновение после их ухода из ординаторской Арефьев не испытывал и не проявлял беспокойства. Он разговаривал со своими ребятами, как он мысленно звал этих мальчишек — еще недавних студентов, которых он сам отобрал, которым дал возможность работать в науке. Среди них он всегда чувствовал себя хорошо и удобно. Он знал, что они любят его, видят в нем больше, чем своего руководителя. Это он каждого из них почти за руку привел к операционному столу. С приездом Меньшенина, со всем тем, что он тут натворил несколькими своими операциями, это ощущение отцовства как-то померкло сейчас и потускнело.
— Не надо. Звонить. Позовите Арефьева. Пусть придет…
— Так я скажу тебе, мальчик. Ты или повторяешь чужие слова, или еще не дорос до скальпеля.
— Это и есть причина того, что ты так поздно пришла вчера?
Два часа прошли для Марии Сергеевны незаметно. Было много дел, и она почти не выходила из реанимационной. У одного больного после эктомии вдруг поднялось давление. Вместе с хирургом-оператором Мария Сергеевна не отходила от него. Где-то через час давление упало и наконец стабилизировалось.
Это он сказал Сашку, который принялся ковырять что-то на берегу у самого уреза воды.
Ольга села и прислонилась своим плечом к острому плечу Нельки.
Курашева не ответила сначала, глядя светлыми, почти обесцвеченными глазами в большеглазое, взволнованное и очень искреннее лицо Марии Сергеевны.
— Ольга…
— Этот самолет, поди, и пахнет иначе.
Профессор заговорил:
А генерал опять ждал, чувствуя, как гулко колотится в его большой груди сердце.
Они взлетели парой. Барышев держал машину безукоризненно.
Нелька ни разу не обернулась. Ольга коснулась на прощание ее затылка и перенесла ноги через подоконник — никто этого не видел, кроме «натуры». «Натура» подмигнула Ольге, и Ольга спрыгнула на землю.
Вечером посыльный вызвал Курашева в штаб. Это не на полеты.
Она села, облокотясь рукой на Ольгин столик у окна. У нее была почти девичья рука. Тонкие красивые пальцы. И копна волос, и брови, и краешки ресниц светились от настольной лампы.
Мария Сергеевна улыбнулась ему виновато и немного застенчиво. И Прутко, готовый к иной реакции и любящий пикировку, в которой выходил всегда победителем, неожиданно смутился.
И вдруг почувствовал, что может говорить: в горле было прохладно и мягко, и язык сделался невесомым и послушным. Но он понимал, что в любой момент силы его иссякнут, и договорил медленно, подбирая легкие, удобные для произношения короткие слова.
— Дай чаю и работай. Я посижу, домой не хочется. Устал.
— Товарищ генерал, двадцать семь восемнадцать на связи, — сказал капитан.
Ночью Мария Сергеевна ничего не могла сказать своей старшей дочери: растерялась, была ошеломлена.
Она быстро проговорила номер телефона. Барышев хотел записать и потянулся было за ручкой и записной книжкой, но она остановила его:
Чем дальше уходили они по парку к реке, где, конечно же, Володьки не могло быть, тем все большая пустота заполняла ее маленькую душу.
Стукнуло, встав на замки, шасси, загудел, затрясся корпус самолета — и снова хлынула, набегая, бетонная полоса, косо понеслись назад за иллюминатором ряды истребителей. А Барышев вдруг подумал, что существует какая-то железная взаимосвязь во всем, что произошло с ним за последние дни: и то, что он улетел на «Аннушке» из пустыни, и Москва, и маршал, и такое неожиданно быстрое направление на Север, и эти машины в самой глубине России, где многие сотни километров, как плотный чехол, скрывают их от мира, и Светлана… Да, Светлана.
— Я хочу ему в рожу посмотреть, — неожиданно и зло сказал вдруг Поплавский.
— Во всяком случае — в девятнадцать лет я это буду знать точно…
Ей стало не по себе и оттого, что успели послать за ней машину, хотя в трех шагах от госпиталя автобусная остановка и «двойки» идут чуть ли не гуськом друг за другом, и оттого, что так изменился Володя. И она подумала, едва ли не с тоской: «Господи, если Алексей Семенович — это правда маршал, то они там и меню придумали».
Мария Сергеевна с тревогой помнила о десятой палате — детской, в которую вот-вот должны были они войти. И, наконец, — десятая. На кровати у окна — Володя Зорин. Ему было одиннадцать лет. И он умирал медленно и тихо, и казалось, он сам знал, что умирает. Мария Сергеевна каждый раз собиралась в эту палату с отчаянием и возвращалась чуть ли не в истерике. У Володи оказался тяжелый наследственный порок сердца. Недостаточность возрастала медленно, но неумолимо, она словно высасывала из мальчика кровь — он худел, хотя, казалось, худеть дальше было некуда. И только глаза его не умирали. Они светились изумленно и преданно на его прозрачном личике.
— С рассветом Илы — сюда. Прикройте их всеми средствами. И — сюда.
Капитан Курашев, доставленный в окружной госпиталь специальным самолетом, спал. Он спал вторые сутки. И его не будили. Он спал в прохладной палате на чистых ломких простынях. И было заметно, как растет сивая жесткая щетина на его щеках и под подбородком на кадыкастом горле, потому что он спал навзничь, глубоко вдавив затылок в жиденькую госпитальную подушку.
