Удивительно, отчего бывает такое: одно-единственное мгновение, ну два, три, до отказа наполненных действиями, работой, когда сознание смертельной опасности холодным лезвием входит в сердце, вмещает всю жизнь. Потом оглянешься, попытаешься отделить одно движение от другого — и немыслимым покажется, что успел и сообщить на землю (и твой голос изменился), и заставил одну руку «быть твердой» и не потянуть ручку на себя, и удержать другую, чтобы не двинула управления двигателями на взлетный режим в стремлении уйти от опасной теперь земли вверх, в небо.
— Видите ли, Барышев. Я филолог. Я знаю — это ненадолго, долго так продолжаться не может. Разве можно жить, исповедуя вот это, например: «И я не счастлив оттого, что счастлив, и снова счастлив, что не счастлив я»? Такое несчастливое счастье похоже на умирание.
Сорок километров — путь не близкий даже для «Волги». А Наталье казалось, что этому асфальту, летящему навстречу свету фар, вообще не будет конца. Что такое, в сущности, сорок километров? Чепуха. Если сложить все, что Наташка проехала сегодня, и то получится целый путь: от дома до школы утром, на машине потом до колхоза, а потом еще целый час — в кузове грузовика с ребятами на дальнее поле «на капусту» вокруг всех полей, и песни были под гитару, и ветер. И вилась впереди узкая и мягкая проселочная дорога, укатанная колхозными машинами. Потом был обратный путь и долгая маета в автобусе, когда вернулась и узнала, что отец прилетел, что он с мамой и гостем на даче уже. Все это составило бы километров двести. Но сейчас, когда напряженная, натянутая как струна, гордая, полная тревоги и ожидания, растерянная от того, что открылось ей, она сидела рядом с сержантом, эти сорок километров показались ей нескончаемым путем, за которым все станет ясно и хорошо.
Это было в штабе войск Западного направления. Он, тогда еще полковник — с четырьмя шпалами на голубых петлицах, — подготовив все к перебазированию остатков своей авиадивизии далее в глубь территории страны, пришел доложить об этом командованию.
А потом он засмеялся, откидывая голову, и она видела, как на его горле двигался бугорок. А дыхание его пахло табаком, морковкой или чем-то таким, что трудно определить, но от чего сжималось у нее все внутри, и она плакала все сильнее. Но это уже не были горькие сухие слезы отчаяния и страха. Ей было хороню плакать.
Сережка ходил по этим местам степенно, как хозяин. И он все рассказывал матери — какую рыбу поймал с дедом в прошлое воскресенье и как нес ее в банке с водой, и как завидовали ему мальчишки. Он знал, что здесь живет большой, ростом с Васькиного Шарика, бобер, и дружит этот бобер с другим бобром на той стороне, в заливчике, потому что их видели вместе и скоро у них будут, наверное, детеныши. И дед говорит, что можно пригласить бобрят на зиму в дом, а потом отпустить их в реку. Только, наверно, они уже не уйдут: привыкнут к деду и Сережке. Ну, тогда они летом станут купаться вместе.
Желтые листья светились на мокрой мостовой, город в этот час был пустынным. Их шаги раздавались гулко. Шли молча. Алексей Иванович вспомнил про рукопись Штокова, которую он оставил у себя в столе, и сердце у него заболело.
Если смотреть сейчас вверх с земли, скалистой, поросшей местами деревьями, увидишь только клубящееся глубиной небо, с которого самолеты роняют позади себя гром турбин. И он стелется по земле, пересчитывая сосны и катясь по камням. Только у самой кромки берега, там, где прибой лезет белой гривой вверх, гром этот тонет в грохоте и шуме океана.
Некоторое время они еще поговорили о замыслах Валеева. Потом Жоглов сказал:
Жоглов предложил сделать крюк. Ему хотелось показать город сразу же, и он попросил шофера проехать по кольцу.
Поначалу режиссер относился к Волкову несколько необычно, называл его генералом свободно, однако держал между Волковым и собой прозрачную, но непроницаемую стену. И в один прекрасный момент на съемках, которые велись на аэродроме, генерал вдруг догадался, что многого чисто человеческого не знает этот режиссер, а его эрудиция, мягко говоря, не так уж и безгранична и производит такое впечатление оттого, что режиссер умеет пользоваться неопределенными местоимениями «как-то», «где-то» в сочетаниях со словами «ощущение», «я думаю», «здесь надо сыграть так». Его замечания выглядели, на первый взгляд, тонко, мудро. Услышишь впервые и оробеешь. «Я где-то ощущаю, что это надо сыграть как-то так», — и при этом неопределенный, пластичный жест рукой — по-мужски сильной и красивой. И вот там, на съемках, он понял вдруг, что за этими словами у режиссера стоит обыкновенная беспомощность. От сердца отлегло. Волков стал работать со съемочной группой с удовольствием. Это почувствовал и режиссер, и все, в конце концов, встало на свои, как считал Волков, места, и режиссер начал относиться к нему даже с большим, нежели было нужно для фильма и для отношений между ними, почтением. А генерал даже был некоторое время слегка влюблен в актрису, снимавшуюся в главной роли.
