На ужин, за которым они собрались, была рыба. Свежая кета. Но ни за ужином, ни после, когда пили кофе в маленькой гостиной, маршал не оттаял. Они вполголоса говорили с Волковым ни о чем. И всем троим было тягостно. Когда наступил вечер, появилась Наталья, — как была в колхозе, так и приехала, — с рюкзаком, в хорошеньких, но испачканных землей сапожках, в спортивных брюках и тяжелом свитере. Наталья явно была обижена тем, что за ней не послали машину. Обида так и горела в ее раскосых глазах. Но она кинулась на шею отцу:
Светлана отдала гранки и пошла к себе, размышляя об этом. Но ей вспомнился голос Барышева и слова, которые он произносил. Она с первой же фразы почувствовала, как четко и строго говорит он и как совершенно не подбирает слова, а они во фразе держатся прочно, точно вкопанные.
— Знаешь, не ходи. Возьми так — не выпишут. Валеев картину заканчивает, он предупредил — никому ни тюбика. У него там тайга, а наша тайга и зимой зеленая. Я знаю, сама в тайге выросла.
Сначала она показалась ему мертвенно тихой и пустынной — он как-то не ощущал тайги и гор, которые всегда живут своей жизнью. Видел только в вышине чуть различимые темные силуэты кедров на фоне темного же и только немного более светлого неба, усыпанного звездами. Небо всегда светлее земли. И на войне он это хорошо знал, потому что когда летал «по-ночному» — старался идти как можно ниже, чтобы «мессеры» не заметили темный силуэт его машины снизу. И все вокруг для него замолчало и замерло, только ночной сентябрьский холодок широко тянул в окно.
Меньшенин глазами остановил Арефьева. Тот замолчал и поправил очки. Меньшенин тихо прошел вперед и опустился на кровать Володи. Он ничего ему не сказал, а просто положил ему на голову свою волосатую громадную руку. И смотрел он не на больного, а куда-то перед собой. Лицо его словно стало тяжелым, а глаза совсем запали и сузились.
Высокий, сутулый, какой-то молчаливый и злой, Зимин, прочитав его, ответил:
Утром по полку объявили указ о награждении Курашева и посмертно — Рыбочкина. Стояли эскадрильи на бетоне, и перед ними за бетонной полосой все было в снегу, и белым искрящимся острием уходил в голубое небо конус вулкана.
Сашка не знал: сердиться ли ему или радоваться, верить или не верить. Он был немного растерян, глядел на Ольгу. Да и сама Ольга испугалась своей бойкости и подумала тревожно, что какая-то доля правды в том, что она говорила ему, есть.
Она поняла сейчас Барышева — странного человека с неба. Он и Москву воспринимал как единое целое, большое — такой, какая она есть на самом деле, а не такой, где жила она, Светлана. Светлана вспомнила и бабушку. И стало горячо щекам. И она приложила к лицу ледяные пальцы. Потом сказала:
— Я огорошу вас, Барышев. Вас хочет видеть маршал.
— Это ненадолго, — ответил Курашев.
— А я вот — не нашла. Ничего не знаю. Дома жить не могу. Не потому, что не люблю своих, и не потому, что не согласна с чем-то: не могу просто, и все, и никаких мыслей, замыслов, помыслов…
И вот теперь она уже могла смотреть на свой холст и думать о нем. И ей уже не было никакого дела до чего бы то ни было.
— Ерунда! Чушь. Он — мастер.
— Это вот здесь, — сказал он, протягивая ей раскрытый атлас.
— А знаешь, это все-таки неплохо, что сейчас нам трудно: что-нибудь настоящее и выразится. И потом станет ясно, кто живет лишь для себя, кто — для людей, кто — просто дубина от необразованности. Понимаешь, в искусстве рождается истина. Сейчас, на этом вот перегоне. А потом придет такое, что каждая вещь будет нести откровение. А это — начало, эскиз пока что. — Нелька кивнула на холст: — Смотри… Хочу на улицу, к людям хочу, в шум.
— Он?.. Он хороший парень, шофер он. На комбинат нас вез. Ты не думай. Он ни при чем… Я сама выбрала. Тогда снега выпали — необыкновенные. Так сами рыбаки говорили. Потом шторм припер льды. Работать в море нельзя. Сидим. Я нет-нет да и найду шофера своего. То с женой его видала — в кино он ходил. То с парнями у катеров возится. Высокий, сильный. Ты знаешь, какие мужчины бывают? Вроде и силы в нем нет — руки тонковаты, плечи не те, а поглядишь эти руки-то, они из стали витые, а плечи — хоть воду вози. Он еще в свитере ходил. Жена его улетела к матери, а тут свадьба — наш студент на студентке женится. Для экзотики прямо на путине. Позвали мы всех, кого знали из местных. Ну, а я его. А потом утром он спрашивает:
— Мы земные, батя, — сказал высокий. — У летчиков — интереснее, мы — технари. Наше дело — гайки да трубы.
— Буди Мишку-то!.. Буди, прокачу. Пока дома кони-то…
— Приехала, — сказал Поплавский. — Сама приехала.
Машина стояла во дворе штаба, похожем на колодец — так высоки были здания и так мал пятачок бетона у их подножий. Они спустились, идя рядом. Сели в машину, и генерал приказал Володе:
