И разговор сначала у них был бессвязный и счастливый. Светлана держала мать под руку, ощущая, какая это энергичная, холеная и тонкая рука.
— Ну, профессор, накличете. Я здоров, как… Даже сравнить не с кем! — ответил Климников, блеснув белозубой улыбкой. Но в его жестком, решительном лице Арефьев увидел заостренность. И за сухим твердым взглядом — то самое, серое, тоскливое. Словно лицо и глаза Климникова жили отдельно друг от друга.
— Спать.
И вот совсем иной рассвет.
Опять наступила пауза, и ее нарушила Нелька:
Черная от загара, худая, она появилась на пороге, держа в руке запыленную бутылку.
Минин закурил. Потом сказал:
И неуклюжие, бестолковые по устройству, но громадные сооружения тридцатых годов возвышались рядом с чистенькими в один-два этажа коттеджами с окнами чуть не во всю стену. Кирпично-пыльного цвета здания, которые и внешне-то производили впечатление маленьких крепостей — с узкими, как бойницы, окнами, с купеческими — в кирпичных аляповатых кружевах — козырьками попадались еще на углах рядом с широкооконными, веселого цвета домами образца пятидесятых годов, а над всей этой сумятицей, смешением стилей и эпох царил еще не обжитый, еще не узаконенный новый город двадцатого столетия — плыли крыши над силуэтами строящихся зданий, где словно спичечкой простенки в строгих линиях стекла. И все это с одинаковой плотностью, без пустырей и завалов как бы разнесла полая вода по трем хребтам в неукротимое весеннее наводнение…
Полковник не стал ждать, когда за столом скучно станет. Он посуровел всем лицом — от глаз до подбородка, в углах рта обозначились морщины. И встал. Прихрамывая, вышел в прихожую.
— Ну, девка, не дай бог самой тебе убедиться, что дети — это не шуточки.
— Зачем же звать, — сказал Жоглов, — пойдем к нему сами. Так вот втроем и пойдем. Как, Зимин? Удобно это?
Всего-то четыре слова, а перед мысленным взором Волкова встало прелестное лицо. Он почти наяву видел, как влажные и немного бледноватые молодые губы актрисы касаются телефонной трубки.
— Вот что. Давай-ка тогда заходи ты ко мне, — сказал Жоглов, думая о болезни Штокова и об этой неприятной бумаге из выставкома одновременно.
— Я запомнил номер, Светлана, — резковато сказал он. — Мне необходимо вас видеть.
— Ты молодец, Саша. Ты даже не знаешь…
У Барышева пересохло во рту. Они прошли к машине. Минут через десять пути Барышев негромко спросил сидевшего рядом с водителем полковника:
Уже совсем стемнело, и огни горели вовсю, сияли витрины, а улицы сделались еще бесконечнее и праздничнее.
И то, что он ощутил в этот вечер, он не мог связать ни с одним конкретным лицом. Как бы много ни заняла в его жизни места эта удивительно светлая Мария Сергеевна, он не мог связать с ее обликом этого. Меньшенин всю свою жизнь близко стоял к основной трагедии бытия — жизни и смерти. Иногда прежде беспокойство охватывало его всего, и тогда он не мог работать, думать, писать, тогда в клинике (он знал это) говорили: «у шефа смог». Он знал это от Торпичева — тот, отвечая кому-то по телефону в его присутствии, произнес слово «смог». И Меньшенин тогда усмехнулся: «Смог так смог». Его «смог», в конечном итоге, был приступом тягчайшей тоски, когда возникало ощущение, будто все время едва слышно сосало под ложечкой, захватывало горло. Не хотелось двигаться и думать. Небритый и злой, в теплом, подаренном ему коллегами в Бухаре халате, который, в общем-то, он не любил, он бродил по огромной, почти нежилой квартире. Бесцельно трогал книги, подолгу стоял у окна — то у одного, то у другого, из которого был виден огромный, сверкающий на солнце купол оперного театра.
Сам не зная отчего, он испытывал какое-то необъяснимое доверие к Марии Сергеевне, и с нею ему было спокойно, и он сознательно не спешил сейчас, потому что чувствовал рядом ее присутствие. У входа в реанимационную он обернулся и только раз поглядел в глаза Марии Сергеевны устало и твердо, как посмотрел бы в глаза мужчине.
— Чайку бы нам, профессор… Прикажите, а?
Полковник вошел первым.
Некоторое время он испытующе глядел на нее, потом его губы чуть тронула усмешка. Он поел, отодвинул посуду, выпил холодный, но крепкий чай, потом закурил, затянулся дважды и сказал:
— А вы были в нашей тайге… — начала было Наталья, помедлила и вдруг весело и звонко произнесла: — Ну, не называть же мне вас — дядя маршал или еще лучше — товарищ маршал!..
Им стало жарко. Он расстелил плащ-палатку, выбрав место, где галька была мелкой, снял свою робу и сказал:
— Вот что, — деловито и решительно сказала Нелька. — Уходим, немедленно уходим. Витька в командировке. Малыш у бабушки. Идем ко мне немедленно.
Тяжелые чужие машины ползли над самым океаном. Они шли на большом расстоянии друг от друга. Но сверху полковник успел увидеть светлый силуэт над темным океаном. Заря окантовала его плоскости, фюзеляж и блистеры. Другой «А-3-Д» шел севернее.
