Филологом может быть каждый. Но Светлана не случайно попала на этот факультет, так же не случайно, как это сделала когда-то ее мать. Любовь к русскому языку и литературе в семье была давней. И неизвестно отчего, но Светлане помнились даже предложения из школьной грамматики: «Охотник с рыжей окладистой бородой пробирался сквозь заросли» или «На западе пятиглавый Бештау сияет, как «последняя туча рассеянной бури». Но особенно остро она умела чувствовать, как люди говорят. В языке бабушки, когда она что-нибудь говорила о делах, связанных с историей, с тем, что происходило у них в комитете ветеранов, появлялась какая-то неуловимая жесткость, точно своеобразный акцент. И он казался Светлане нарочитым. Бабушка никогда не жила в Польше, она и родилась где-то под Москвой. Но у нее на маленьком стеллаже стояли книги на польском и польских авторов — Мицкевича, Тувима, Слонимского, Завадского. Бабушка пересмотрела все фильмы студии «Экран», «Кадр» — все, что было можно. И смотрела их еще не дублированными. Но всегда эта стойкость нравилась Светлане, хотя они редко разговаривали так, как сегодня. Пожалуй, о деле бабушка заговорила с нею сегодня впервые.
— Зачем же присылать? Я сам заеду за вами…
— Вот, полюбуйся. Здесь речь идет о боях на Красной Пресне, — сказала она, протягивая через плечо две полосы гранок. — Уже вторая корректура. Полюбуйся, я там отчеркнула…
Понимала одно: не близок он ей, хотя и желанен. Не хотела, чтобы он видел в ней прежнюю женщину. А какая она новая стала — не знала сама. Женщина должна знать себя. Даже в самые беспамятные мгновенья должна быть в ней тайна, неизвестная никому и известная только ей.
Этими словами Варвара сказала все: и про Ольгу, и про Наталью, и про ее, Марии Сергеевны, место в этом доме прежде… Вернее, как она, Варвара, понимала ер пребывание в доме Волкова.
— О, капитан! — узнал его командир корабля. — Вы не задержались! Но теперь вам придется спрашивать разрешение на полет у генерала.
— Хорошо. Он, наверное, отвык от нас.
Сила препарата, который Климникову, очевидно, ввели по распоряжению Арефьева, кончилась.
— А куда? — спросил шофер не оборачиваясь.
— За кого вы меня принимаете! — шутливо возмутился Меньшенин. — За мной по пятам следует автомобиль вашего шефа. И, может быть, я наконец избавлюсь от этой машины.
Она провела его к себе, в малюсенький кабинетик «зав. отделением».
Ждали его здесь каждый по-разному.
Шел дождь. Мелкий, но теплый. Октябрьский. До праздников было еще далеко, но уже во всем чувствовалось их приближение. А может быть, это было только в Светланиной душе. Но Москва казалась ей особенно просторной и чистой — с мокрым асфальтом, с мокрыми окнами, с морем мокрых зонтиков над тротуарами. Светка возвращалась домой в таком состоянии, какого не испытывала еще никогда; ей было грустно и гордо от сознания, что где-то за ее плечами, в бесчисленной толчее домов и зданий, больших и маленьких, красивых и неказистых, есть и домик в Никоновском тупичке с чистыми полами, с запахом полыни, с фотографиями по стенам. С вечным присутствием Мастерового…
Мысль проходит в секунду тридцать сантиметров по нервным клеткам. А в мозгу Барышева в те мгновенья, когда он увидел замершую шкалу прибора, без показаний которого посадить эту машину невозможно, а топлива может хватить только набрать высоту, минимально нужную, чтобы катапультироваться, или на второй заход, вспыхнуло ослепительным голубоватым светом лицо Светланы, точно в кино, крупно — брови, глаза, нос и рот — близкое настолько, что видны трещинки на пересохших от волнения губах, стрелки морщинок в уголках глаз и голубоватое московское солнце над переносицей, и Курашев — таким, каким видел его в последнее перед стартом мгновенье. И себя увидел у метро — на ступеньку ниже Светланы — решительного и гордого и замкнутого на все замки. Таким увидел он себя и стал сам себе противен за то свое состояние.
Гостевский посмотрел на нее, помолчал и рванул «санитарку».
Главный хирург, заметив, эти переживания Меньшенина, сказал ему у себя в кабинете:
— А что, пожалуй…
Все задвигались, заговорили — негромко и тщательно: в присутствии начальства.
— Будет… Я знаю.
— Да, мама… И ты…
— Опять решаем вопрос: быть или не быть?
— Приду, миленький. Конечно же. Сейчас начали продавать яблоки. А Минин говорит: яблоки можно во всех случаях. Я принесу тебе яблок.
— Ты сравни, сравни. Я же отчеркнула!
Ирочку Ольга собирала, приговаривая, что едут в клинику, что ночевать Ирочка будет там, и раз там больные дети, то Ирочке предстоит работа: последить за самыми маленькими и не задираться со старшими.
— Ты соврал. А я не успел. Ни сделать, ни сказать.
— Стеша, — сказал он. — Это я — Поплавский.
А пили водку. Все. Сестры по стаканчику крохотному, мать — чуть больше. Мужики — по тонкому стакану. Молодой подали, как и сестрам, стаканчик, но с золотым ободком.
— Все в порядке, все в порядке. Скажите профессору — аритмия кончилась. И венозное давление почти нормальное.
