Волков не знал, что маршал подумал в эту минуту: «Нет, все правильно. И хорошо, что у них здесь хватило выдержки. А что им трудно пришлось — на то и военная служба». И маршал вспомнил один эпизод из первых месяцев Великой Отечественной войны.
— Ты что-то с Иркой больно по-взрослому…
Любовь к Волкову (она спокойно подумала об этом) приходила к ней постепенно.
Машина шла, двигатели работали ровно, только «выбитая» группа приборов стесняла теперь его, и он вынужден был вместо привычной системы работы, когда взгляд сам скользит по индикаторам в раз и навсегда заведенном порядке, выискивать то, что было ему нужно. Зрелость летчика, может быть, и сказывается в положении, когда что-то тревожное входит в привычное, доведенное до автоматизма. И усталость, обыкновенная человеческая усталость наваливается на мозг, словно туча, все больше заполняющая небо.
Машины шли по городу.
— Еще не знаю. Сейчас вот лечу.
…Генерал улетел за границу. Время от времени ей звонил маршал. Спрашивал о самочувствии, шутил по телефону с дочерьми и снова разговаривал с ней, называл ее Машенькой, и она понимала: маршал успокаивал ее и хотел отвлечь от дурных мыслей. Она была ему благодарна.
Она могла вернуться сюда и, может быть, стоит сейчас здесь и ждет автобуса… И сначала Барышев испытал желание тотчас пойти по своему городу, узнавая и не узнавая его. Но потом пришло спокойствие: ничего этого не надо, и пусть живет город своей жизнью. Пусть та девочка выросла, и пусть она вернулась сюда после своего странного отъезда. Ни для города, ни для нее он не находил слов, сердце его билось ровной спокойно, и ему даже было немного грустно от этого спокойствия, Все свое он привез с собой и даже поймал себя на том, что, вспомнив левый берег и город, увидел в той давней девочке Светлану.
— Как это — ушла? — недоумевающе спросил Волков. — Замуж вышла?
— Зови девочек. Мне пора.
Однажды — это было давно-давно — все пережитое Барышевым за эту неделю отодвинуло прошлое куда-то за ту черту, за которой все сделалось «давно», — комэск сказал ему:
А вслед за этим по СПУ молодой, взволнованный голос второго летчика из задней кабины:
Она думала — Фотьев станет ругаться или нахамит, но что-то в нем померкло, и он сказал:
И осталось теперь последнее — выдержать скорость. Не успел он подумать об этом, как машину словно придержали за хвост: баки, выработанные досуха, не дали турбинам горючего ни капли… И тут же машина стала проваливаться. Последние сантиметры, что разделяли резину шасси и серебрящийся от посадочных огней бетон — вот и все, что ему оставалось прожить. И в эту секунду он перестал думать о том, что случится потом. Только пожалел: успел слишком погасить скорость, на скорости бы его пронесло пусть немного дальше, но это было бы безопасней.
— Нашла, нашла… Сама ведь знаешь, нашла.
Она ничего не ответила, повернулась и пошла. И было слышно, как затихают вдали ее шаги.
— Дай чаю и работай. Я посижу, домой не хочется. Устал.
— Я очень тебя прошу, Ольга, — сказала Людка, поднимаясь с табуретки, — не уходи сразу после работы. Побудь здесь. К вечеру станет поменьше дел, и мы с тобой поговорим. У меня есть что сказать тебе. Очень прошу. Иначе мы так и не поговорим. А это нужно и мне. Договорились?
— Только не очень. И еще…
…Барышев понимал, что за этим вызовом, за вопросами маршала, за вежливостью полковника кроется что-то необычное. Впрочем, теперешнее особенное расположение полковника, который и прежде был вежливым, можно понять. По все остальное было отражением каких-то событий, какой-то обстановки, которой Барышев не знал. Но он знал точно, что лично к нему претензий здесь нет. И он был доволен собой. И твердо решил, что в Лужники он пойдет.
Вся операция продолжалась три часа сорок минут. Но когда был наложен последний шов и когда Меньшенин выпрямился и бросил в таз последний иглодержатель, — операционная со всем, что там было, поплыла перед глазами Марии Сергеевны. Смертельно, нечеловечески хотелось сесть.
Потом один за другим на помост стали подниматься другие люди — толстые и тонкие, молодые и старые, по-разному одетые, но каждый, как показалось Барышеву, был одет специально — даже тот вон в сером, невероятных размеров свитере. Поднимались женщины, и с каждым новым человеком аплодисменты усиливались. Потом и те, внизу, захлопали в ответ, и глаза их сверкали, точно драгоценные камешки.
И что-то все-таки не давало Арефьеву возможности объективно взвесить значение приезда Меньшенина. Что-то очень личное даже. Теперь все, слава богу, закончилось и жизнь опять войдет в свою колею. И по опыту прошлой жизни он знал: пройдет время, у мальчишек перестанут кружиться головы от перспектив — они вновь начнут работать спокойно и уверенно в том направлении, как это наметил и освятил он, Арефьев, и как диктуют местные условия. Конечно же, никакого «филиала» сибирского института! Они бы тут натворили такого! И главное — вышли бы из-под контроля.
— Отдыхай, — и вышел.
И они вышли.
— С кем?
— Знаете, товарищ полковник, — сказал негромко Курашев над Стешиной головой. — Словно с фронта мы приехали.
