В те времена ее мучило не это, ее мучило другое: выговор, который сделал ей Вишневецкий в клинике за легкомысленное отношение к работе. Сейчас она подумала спокойно и точно, что именно в этой усмешке и солидарности, которая возникает среди мужчин, когда они не спорят, а словно бы дополняют в разговоре друг друга, было что-то стыдное для нее. «Надо было выгнать меня ко всем чертям из клиники, — подумала она, — а не возиться со мной. О, боже… Ну до чего же все было несерьезно, легко… Пусто… И как же я не поняла этого тогда, а понимаю лишь сейчас!» И еще она подумала, что было бы, пойми она тогда все, о чем мысленно говорила сейчас сама себе, что бы изменилось? И уверилась: н и ч е г о. Да, ничего. Она т а к жила. И все было естественно.
Во сне он видел утро над океанским простором. Океан, выпуклый и погруженный в синеву сумерек, пульсировал медленно возникающими холмами волн оттого, что где-то позади Курашева всходило яркое, по негреющее солнце. Ему снилось, что он летит над океаном медленно и низко — так на самом деле не бывает — и ему в лицо — этого тоже не могло быть наяву — время от времени веяло упругой и мягкой прохладой, и только по этим приметам того, чего не бывает на самом деле, он догадывался, что спит, и в его сознании проносятся обрывочные мысли — он их видел как бы со стороны, как облака в полете. И одним из таких облаков была мысль, что теперь ему часто будет сниться полет над океаном. «А я не испугался океана и не боюсь его сейчас», — думал он во сне. Он действительно не боялся, хотя прежде, бывало, косился на него с опаской, а пришло время — он не испугался.
— Ладно.
— Дуришь, голубушка…
— Да, я понимаю, — сказала она.
Он повернулся, надевая фуражку, сказал с порога:
— Нет, — тихо ответила Стеша. — Он называется — «Океан».
«Сколько их было там?» — подумал он и мысленно пытался сосчитать. Он спросил об этом Рыбочкина.
— Выбросить всю дурь из головы, голубушка, и спать. Я запрещаю тебе думать об операции и о своем месте в жизни. Ну-ка, дай руку…
— Да?.. — спросила она.
— Я не видела этой картины… — проговорила она.
От стойки они отошли вместе.
А Наташа все думала о Володьке. Ну чего особенного — шофер, младший сержант, сопляк? Она знала себе цену, хотя ей едва минуло шестнадцать лет. А вот мучил он ее всем своим существованием. С той самой поездки с отцом в полк. Чувствовала в нем какую-то тайну — словно два Володьки было. Один тот, что как влитый сидел за рулем автомобиля, а второй-то иной, изредка, когда удавалось ей подстеречь его взглядом — она захватывала его врасплох, и какое-то мгновенье видела его тем вторым, что скрыт от всех формой, приопущенными ресницами над прозрачными и очень широкими глазами.
— Задержитесь, прошу вас…
Мария Сергеевна не отдавала себе отчета, почему видит дочь так, как не видела еще никогда. Глаза Натальи сейчас были опущены, и сидела она прямо, развернув худенькие и прелестные в своей худобе плечи. И было видно, что сидеть так девочке удобно и она совершенно не напряжена. И линия лба, переходящая с едва уловимым изгибом от переносицы к тонкому ровному носу и далее ко рту, была чиста и точна. И Мария Сергеевна понимала, что это она сама дала ей все это. Пышные, легкие, едва тронутые рыжиной, но все-таки темные волосы были небрежно и в то же время сознательно уложены на затылке и открывали шею, и на шее светились от низкого света короткие завитки.
Бабушка осеклась, сказав последние слова. Замолчала. И Светлана, чуть улыбнувшись, сказала тихо:
— Роту автоматчиков, взвод «сорокапяток» ему, — не обращаясь ни к кому, сказал военный.
Барышев поднялся по ступенькам к ней. Шел он не быстро и весь был точно стиснут в кулаке. И смотрел на нее.
— Слушай меня. Я — «Стебель». Новый курс — сорок семь, высота — десять. Ты понял? Это далеко… Понимаешь?
— Стихи нельзя принимать в больших дозах. Разве человек со слабыми нервами выдержит?
Но отступить уже не могла.
— Ну, что нового, Анатолий Иванович? — спросил Волков, шагая рядом и думая с восхищением: «Вот черт! Ну прирожденный политработник: и не сказал ничего, а каждому в душу залез». Он озорно и остро глянул на Анатолия Ивановича сбоку.
Она спросила:
— Ольга!
— Мы сами мечтаем о таком самолетике, — буркнул сзади маршал.
— То же самое я отношу и к себе, Волков.
— Ты что?
Она говорила горячо, говорила быстро, потому что боялась: перебьют или поймут ее не так как надо. А она очень хотела, чтобы все, что она перечувствовала здесь, в этой хате с ними, они поняли.
Никитин — этот долговязый старший лейтенант с мальчишеским голосом — впервые попадал в такую обстановку. Случается же — за три года службы «перелетал» почти со всеми летчиками и ни разу не ходил на реальную цель. Курашеву были понятны его радость и взволнованность. И он грустно усмехнулся: вспомнился Рыбочкин. Невольно сравнил спокойную, почти крестьянскую деловитость Рыбочкина с тем, что прямо кричало в голосе Никитина. А из эфира исчезли все голоса. Только треск и шорох.
Волков вернулся как раз в канун Нового года. На другой день они вместе были на даче у маршала.
