Когда-то, в самом начале пути, ее вело в работе само желание работы — запах красок, ощущение кисти в руке, даже сам процесс работы с холстом и натурой. И вдруг исподволь, незаметно этот легкий способ вызывать в себе вдохновение исчез. Нет, он не иссяк, а как-то стушевался. И теперь вдохновение вызывалось работой мысли: оно возникало тогда, когда из подспудного, слепого, мучительно бессловесного желания писать возникало это, именно это лицо, дверь, дерево, улица, возникало какое-то сознание — незримое, радостное — родства того, что было на душе у Нельки с тем, что видела она в лице Ольги. И, вглядываясь временами в ее лицо, — Нелька делала это коротко, как снайпер (взгляд — и вот уже убраны глаза в сторону), — Нелька поняла: в ней судьба ее начавшаяся, судьба ее собственная и та красота — неброская, стесняющая сердце, излучающая тихий свет грусти, радости и тревоги, к которой она страстно тянулась всем своим существом.
— Коньяк? У меня есть деньги. Это мой недостаток — у меня всегда есть деньги. Правда, скучно быть с художником, у которого есть деньги?
Артемьев хмуро еще, но уже добрея, поглядел на Волкова.
Потом Иван Семенович снова сел за руль и погнал полуторку к реке. Здесь протекала неширокая, но глубокая и всегда холодная река. И берега у нее были необычными — оба ровные и плоские, лишь метра на полтора выше уровня голубой, как сталь на изломе, воды, они обрывались, словно обрезанные, — ни плеса, ни песочка.
— Да. Это разные вещи. Я не сумею объяснить. Но это очень разные вещи, Басканов. Вы мастер. Ну, в общем, зрелый художник. Но вы — художник сам. И может быть, когда вы у себя в мастерской — вы настоящий. С нами — нет. С нами… Простите, Басканов, с нами вы слишком красивы и помните об этом…
Ничего этого не знали ни замполит, ни ребята. Они все были уверены, что иначе не произойдет. И приняли известие спокойно, даже с некоторым, хотя и внешним, равнодушием.
Начальник училища — известный летчик, Герой Советского Союза, зашел в красный уголок, где как раз работала редколлегия стенгазеты «Вам — взлет!». Ходил от стола к столу. Задержался возле Барышева, который рисовал шаржи для раздела «Сатира — юмор».
Арефьев движением руки остановил ее.
Ночь была в разгаре. И казалось Кулику, что никогда еще за всю свою долгую уже жизнь не бывал он в такой тишине и в таком покое — ни звука, даже в общежитии, где спят намотавшиеся по перевалам водители, не бывало такой тишины. Он сидел в кабине, и казалось ему, что тишина эта не проливается в душу из темного неба, а исходит из него — так было тихо. Скрипни под чьим-нибудь шагом камешек на шоссе — грохот долетит до звезд, которых тут так много, словно их специально выращивают над перевалом.
Этим летом студенческий отряд университета с музыкой и знаменами двинулся в Казахстан, на уборку урожая. И Светлана поехала тоже. Жили в палатках на краю степи. Было интересно и весело, хотя уставали все, как черти. Мальчишки поднимали девчат, которые сваливались после работы. Жгли костры, кипятили чай, пели, бродили по степи, пахнущей хлебом и соляркой. Может быть, оттого, что Светлана оказалась слабее всех — ее на это почти не хватало. И сквозь усталость она воспринимала их вечеринки, как во сне — пела вместе со всеми, глядя неподвижными глазами в желтый (оттого, что жгли солому) огонь, куталась в чей-то пиджак, тоже пахнущий соляркой и хлебом. Случалось, даже засыпала, прислонясь к крупному теплому плечу Верочки Ласкиной. И подруги уводили ее, сонную, в палатку.
Трудно было бы поверить, что на такой прекрасно оснащенной аэронавигационными приборами, битком набитой электронной автоматикой машине можно заблудиться. И тем более странно, что в металлическом чреве ее оказалось немало молодых, один к одному парней в военной форме, но без погон. Машина выполняла обычный рейс на Токио, трасса которого проходила на сотни километров южнее, и экипаж ее — пять летчиков и три хорошеньких стюардессы — были служащими частной авиакомпании.
Офицеры разъезжались по частям, расходились по кабинетам. Волков и Поплавский проводили Курашева до первого этажа по широкой лестнице штаба. Волков обнял его, а Поплавский, скупо улыбнувшись, пожал ему руку. И Курашев чуточку помедлил, ища взгляд полковника; сквозь радость и гордость за свой первый и такой серьезный боевой орден пробилось участие и тревога за товарища. А помочь он Поплавскому ничем не мог.
По каким трассам потом ни гонял он — эти первые сорок километров даже по прошествии многих лет в памяти его представали сплошным кошмаром. Сидеть на сиденье он не мог — тогда не видел дороги — мал ростом был Кулик. И когда привставал, держась за руль руками, нога невольно давила на акселератор и полуторка рвалась вперед. И еще одно — на механические тормоза у него не было силы, да к тому же он забыл, что поставил ручной газ на повышенные обороты: надвигается ухабина — уже из тьмы, в свете фар, а машина прет, несмотря на то что Кулик всей тяжестью своей становился на педаль тормоза.
