— Вам, четыреста пятнадцатый, есть почта, — сказала дежурная по этажу.
Но генерал, видимо, почувствовал что-то.
А этот город нес на себе отпечаток столетия, которое прожил. Новые микрорайоны возникали в стороне от основных трасс, пересекавших его, словно линии координат, строго под прямым углом.
— Я пошла, Витька. Я устала и пойду медленным шагом. Хорошо? Не сердись…
— Смотри, — первая нарушила молчание Рита. — Не подумай чего. Может, что и не так было, семья ведь. Сама знаешь, уклад свой, давний… Но если не очень тебе нужно ехать, оставайся. А?
— Дело ваше, — сказал он. — Я не развлечений ищу. Просто еще несколько часов назад меня радовало, что в Москве я один. И все было нормально, пока вот не сунулся сюда…
— Всем — «Анкара». Всем — «Ангара».
Он сходил к вещам, погремел там чем-то, потом пришел, держа в руках снасть. Она ничего не понимала в этом.
— Тебя подбросить к больнице? — спросил он.
Знала сестра, что хороша, что красавицей растет.
Ольга потянула его за руку, и он вынужден был полуобернуться всем корпусом к Людке.
— Чего бы ты хотела поесть, Стеша? — вдруг спросила Мария Сергеевна. И руки ее замерли над стопкой чистого, пожалуй, еще ни разу не надеванного ею.
«Смешно, — подумал он. — Живу — ни жены, ни детей. Крылья…» Он усмехнулся и покосился на правое крыло, попытался вспомнить хотя бы одно женское лицо. И не смог. Где-то далеко-далеко маячило что-то щемяще знакомое, как запах детства.
Здесь жужжали электроотсосы, и от этого тишина казалась почти непроницаемой. Сестры, их было две, двигались бесшумно. Их глаза над масками были спокойными. И они чем-то напомнили Марии Сергеевне рабочих у станков. Она много раз бывала здесь, и первое впечатление от реанимационной уже давным-давно забылось, она привыкла к этой обстановке. Но сейчас, в присутствии профессора, она и реанимационную палату увидела глазами, свободными от привычки, точно вошла сюда впервые.
Командир улыбнулся Барышеву через плечо, сверкнув крупными белыми зубами, и сказал своему штурману:
Дорога тянулась через редколесье, глухо стучали конские копыта, по сторонам дороги бежали волнистые сугробы, в которых деревья стояли погруженные словно в затихшую после половодья воду по самые ветви.
— Конечно, общий облик солдата мало изменился за эти годы. Общая цель армии, ее задачи, система взаимоотношений, даже это обращение «товарищ» определяет общий облик… Я хочу другого. Ты понимаешь меня, генерал?
На кухне замолчали. Потом Волков услыхал, как Людмила сказала:
— Я не думаю ничего. Мне просто хорошо с тобой. — Она сказала это очень тихо. Он стоял над ней сзади и теперь дотронулся до ее плеча.
— Ну — жить, я не мешаю тебе жить?
Сама того не замечая, Ольга научилась делать массу вещей, которых не требовала работа сестры в гнойной перевязочной. Во-первых, она научилась без будильника вставать в половине седьмого. Вставать сразу, рывком, сбросив с себя тонкое байковое одеяло, научилась вместе с Людкой и Иринкой (когда Людка не дежурила) делать зарядку… Было очень смешно и трогательно видеть, как, уперев худенькие ручки в бока, серьезно, почти торжественно приседает Иринка; научилась умываться холодной как лед водой, научилась успевать не только собираться сама, но собрать Иринку, если Людка дежурила, прибрать постели и отвести Иринку в садик, для чего нужно было, уже с трудом сев в трамвай, забежать в садик, потом вернуться на остановку, теперь совсем забитую битком, и ехать дальше. Ольга запомнила массу людей, большинство которых не знала по имени. И, пожалуй, это было самое странное и самое дорогое ей. В сплошном потоке спешивших по утрам людей знакомые уже ей лица были словно вешки, по которым она безошибочно определяла свое местонахождение в трамвае, в автобусе, в городе… И, казалось, посади ее вслепую на «двойку», она узнает, где идет трамвай. Вот этот пожилой массивный человек, вечно чуточку небритый, с тяжелым хмурым лицом и с мудрыми, хоть и усталыми глазами Копеляна, садится на Заводской и сходит на Мелькомбинате. Может быть, и он запомнил ее, потому что нет-нет да и встречала Ольга его взгляд из-за чужих спин, плеч и голов. Так он здоровался с ней, и она здоровалась с ним — взглядом. Ольга узнавала высокого, чуть ли не в два метра ростом, светловолосого парня. Когда он появлялся на площадке, вагон жалобно оседал вниз. В его курносом, откровенно среднерусском лице странно сочетались застенчивость и капризность. И он словно извинялся за то, что он такой большой и сильный, и гордился этим, позволяя девчонкам с МЖК восхищенно рассматривать себя. Она запомнила бригаду слесарей, поняла из их разговоров и по их рукам, что они работают в Авторемлесе. А потом входили и выходили и другие люди, и среди них, словно островки, встречались знакомые. А там, в конце пути, были совсем уже ставшие родными.
— Не шуми, мамка спит, работала много, поздно легла. Вот и спит.
— Да, я слушаю, — негромко, не тихим, а каким-то притихшим голосом сказала Светлана.
