— Ничего, смотрю, как ты собираешься.
Ему казалось, он даже слышит грохот пушек Барышева. В этот день летали многие. В наушниках звучали голоса морских летчиков. Просил посадку пассажирский лайнер. И посадочный курс проходил как раз над домом Курашева. Он вспомнил об этом, представил себе, как прошла тяжелая громадная машина, словно увидел со стороны, и чуть улыбнулся. Потом он услышал распоряжение буксировщику, тащившему мишень, по которой только что острелялся Барышев, вернуться. Потом Поплавский проговорил:
Насвистывая, он собирал свои нехитрые пожитки — ничего лишнего, как и положено военному, — бритва, вечерний костюм, спортивные брюки, пара белья, плавки, с которыми не расставался, хотя три года воды в большем количестве, чем в тазу, и не нюхал; пара крепких, в меру модных полуботинок, кое-что из обмундирования…
Стеша опустила руки, картофелина упала и покатилась. Она прошла к дивану, где сидел муж, опустилась рядом с ним, закрыла лицо руками, не выпуская ножи. И вдруг неизвестно отчего заплакала. Слезы лились из-под пальцев, она плакала, раскачиваясь из стороны в сторону, точно баюкая то горькое и светлое, что накопилось за все эти дни, что наконец переполнило и хлынуло через крап, наотмашь.
Она подумала, что лучше сказать это Меньшенину самой, но не могла заставить себя уйти отсюда, повернуться спиной к мальчику, словно от этого зависело его состояние. Она так и стояла, прислонившись плечом к стене. И услышала торопливые тяжелые шаги профессора; он почти бежал.
Он поднялся из-за стола и пошел к выходу.
Ровно в десять в операционную заглянул Меньшенин. Он поразительно менялся, стоило ему ступить через порог клиники. Он словно бы утрачивал свои житейские мужские черты и оставался только хирургом. А может быть, это просто казалось — так сильно было влияние всей его личности, всей его кряжистой фигуры. И когда он смотрел своими маленькими, глубоко посаженными глазами, то и в голову не приходило никому замечать его некрасивое медно-красное, безбровое лицо с толстым широким носом, тяжелым подбородком и большими, в трещинках, губами. И в нем, в сегодняшнем, ничего, казалось, не оставалось вчерашнего, того едва заметного, но вполне ощутимого позерства, проявлявшегося в том, как он был одет, как разговаривал с Марией Сергеевной, как наклонился над ее рукой, прощаясь.
Они шли к самолету. Вода на бетоне подмерзла, и было ощутимо холодно открытому лицу, пахло снегом и холодным океаном. Серое небо стояло высоко и просторно.
— Пообедаешь? — спросила она.
Светлана говорила это, тая одно желание — побыть с матерью вдвоем, она так сейчас любила мать, что слышала, как бьется ее сердце. И боялась, что пройдет это молодое, сильное состояние, которое она увидела в ней. «Боже, до чего же она хороша, — думала Светлана о матери. — Фигура, словно литая, маленькая грудь такая четкая, как у меня. Наверное, отец и полюбил ее такой. Не мог же он, сильный такой… такой настоящий, любить ту рохлю, что еще несколько месяцев назад уезжала на юг!..»
«Боже мой, — подумала она, — как все это просто. Как просто людям понимать друг друга. Почему же нет этой простоты у меня с Волковым? Отчего? Отчего Ольга мучается, когда все так просто: работай, старайся понять людей, ну хотя бы не всех, а кого-то. Найди себя — и ничего такого не будет».
Что-то в тоне, которым полковник это произнес, убедило Волкова. Он внимательно поглядел ему в глаза, ответил не сразу:
— Все-таки успели позвонить, коллега…
— Она Иринку укладывала. Одевается. Да вы проходите…
«Положительно, — подумал Волков, — я черт-те сколько не был дома».
Врач, видимо, не хотел говорить, но Меньшенин ждал его ответа, и он сказал:
— Хочу, но тебе рано вставать завтра.
Потом, когда Курашев стал раздеваться, стекла в окнах дрогнули, над поселком шли истребители. Курашев по звуку мог определить, какие летят машины, режим их полета. Он понял: идут Яки, идут к океану — он тоже много раз ходил этим маршрутом… И он отметил это так спокойно, точно к нему никакого отношения самолеты не имели. Следом, с интервалом, может быть, в минуту, — Курашев в это время снимал сапоги, — прошел и еще один Як. Курашев замер, пока он проходил здесь, над ним, и нечаянно встретился глазами с женой.
Потом он вдруг остановился, резко, решительно взял ее за руку повыше локтя сильной сухой рукой и сказал, и глаза его при этом заблестели лихорадочно, как у больного:
— Знаете, Алексей Семенович, будь я на вашем месте, я бы оставила для каждого заслуженного генерала по самолетику — такому неторопливому — они от этого молодеют, — сказала Мария Сергеевна маршалу, идущему следом за ними.
