Первая мастерская настоящего художника, в которой побывала Нелька, была мастерская Штокова. Она тогда собиралась писать дипломную работу. Осматривалась, с трепетом ходила по зданию Художественного фонда — замысла еще не было. И все казалось ей темой: случай на улице, группа парней, готовящихся к разминке на стадионе. Ярко-красные тренировочные костюмы и смуглое тело, шоссе с машинами, со светофором, с пестрой, яркой толпой. Она видела город, в котором провела свою юность, словно надолго уезжала и воспринимала его, город, из детства.
Когда были где-то на полпути, вверху прошел истребитель. Не поднимая головы, догадалась: из третьей эскадрильи Як летает. А он ушел, унеся гул в сопки, потом за вулкан, вернулся. И снова Стеша догадалась: учебный полет. Так летчиков начинают вводить в строй. И теперь уже точно была уверена — ее Курашев сидит в передней кабине. Новенький только в третьей эскадрилье. Других нет.
— Свищ открылся. Кровит и кровит. За ночь — третья перевязка…
Сын был у бабушки. И она была предоставлена самой себе до того мгновения, пока Витька проснется. Тогда они позавтракают вместе — быстро и молча, потому что она уже вся будет в работе, и он уйдет.
Теперь Барышев согласился:
Волков при появлении Стеши встал и слегка наклонил седеющую, подстриженную ершиком голову. Она не ответила ему, остановилась у края стола. Полковник обошел стол и показал на карту.
— Михаил Иванович, закончились съемки. Я тут задержалась, уже страшно поздно, нет ни одной машины, и я не могу взять такси… Не пришлете ли за мной?
Теперь она знала и Александра, и Риту, и детей их, и поле, словно сама она раскорчевала, распахала здесь землю, сама засеяла ее хлебом, сама научилась переходить вброд поле — из края в край. Словно Галка, Ольга, Лариска были ее детьми и она сама нарожала их.
— Чем ты его расшевелил? Он ведь по-русски не говорил.
— Что я могу, профессор! Ну что я могу!
Годы, проведенные в самолетных кабинах, тесных в узких (он редко летал на больших машинах), приучили его не замечать этой тесноты. Он по-настоящему любил летать и недавно открыл для себя, что во время полета он словно бы раздваивался: один Поплавский был занят пилотированием, его глаза видели приборы, мозг четко и точно работал и жил только полетом, а другой «он» мог в это время думать совершенно последовательно и свободно совсем о другом, видеть с высоты все небо и землю, ощущая стремительную силу крыльев. Когда это произошло с ним, он точно не помнил, но такое пришло только с годами.
— Ничего не понимаю, — глухо сказал он. — Ушла… Почему? Что за бред!
Волков и не помнил, когда бы он еще видел ночь так близко — загородную ночь, ночь — один на один. Попытался было припомнить и не припомнил: были ночи с огнями городов, с людьми, с ревом самолетных турбин, были ночи иные — с Марией, там тоже не было дна, но никогда в его жизни еще не было ночи такой.
— И не жалко вам, дорогая Мария Сергеевна, такого милого ребенка… Да не девичье это дело — капусту резать да таскать… Ужас какой-то! Ведь вы врач…
Артемьев пришел, когда хирург открыл сердце. Он осторожно, тяжелой, но мягкой походкой прошел и сел рядом с ней. И стал смотреть. И спустя минуту спросил:
Может быть, пространство скрадывало здесь звуки, но даже тот бомбардировщик сел так внезапно, так беззвучно, что Барышев его увидел уже над полосой.
Все, что было потом — собрание, разговоры в перерыве, ночное возвращение с первым секретарем и директором, который тоже поехал с ними, Алексей Иванович запомнил надолго. Перед глазами стоял судосборочный цех, корабли, лицо главного инженера. Лицо массивное, нос пуговкой, громадный, с залысинами череп — что тут помнить? А помнилось — такие особенные глаза были на этом лице: смотришь в них и понимаешь — человек видит вещи всерьез, такими, какие они есть. Вроде себя узнавал в нем Жоглов, хотя сам никогда таким не был. И он понял это, вспоминая. Понял, что в нем, когда он работал на заводе, было много суеты, а вот в главном инженере нет ее, этой суеты, точно он наперед знает все на многие годы. Алексей Иванович не смог бы рассказать, о чем он все это время думал и что было главным в его переживаниях. Только раз он вспомнил полотно Штокова — «Сорок второй» и оскорбился даже за этот цех, который он про себя мог бы назвать «Праздником труда».
— Как дочка?
Полковник согласно кивнул. Он опустил руку на телефон, лицо его при этом не изменилось. Снял трубку…
Жоглов, не находя времени для вопросов, повлажневшими глазами отыскал сухой и сдержанный взгляд главного инженера.
— Нет, ребята, ничего мне не нужно… Вот стою. Люблю это место. И самолеты ваши люблю.
Она повернулась и ушла — не убежала, а ушла. И Волков был настолько ошеломлен, что не вернул ее, не догнал тут же, а надо было сделать это. «Может быть, отсюда все и пошло?» — подумал он.
— Может быть, я все же сяду в троллейбус? — сказала Светлана, останавливаясь.
— Дорога к океану. Может, махнем? Тут всего восемьсот кэмэ.
— Нель, что случилось? — снова, сквозь гул цеха тревожнее спросил он.
