Когда Галя объявила, что уезжает на всю зиму в академию, он даже обрадовался: можно побыть одному и передумать все.
— Послушайте, у вас есть кофе?
Солнце светило в палате вовсю. С тех пор как оно взошло утром, через несколько часов после смерти Штокова, так и светило не переставая. На улице это было не особенно заметно. Холодный ветер гнал по синему небу тонкие облака, а в помещении, в палате, где всю стену, обращенную прямо к реке и к горному хребту, занимало окно, было тепло и светло. Солнце нагрело пол, предметы. Было такое впечатление, что здесь свой микроклимат — вечное, застарелое лето. Из окна палаты была видна река во всю свою темно-фиолетовую ширину, дымчатый, не то в мареве, не то в дымке хребет по ту сторону реки.
Отец посадил ее на троллейбус и остался на тротуаре, с седой непокрытой головой, решительный и напряженный, каким он был, видимо, всегда. Ему было тяжело с ней расставаться. Он стоял, глубоко засунув руки в карманы плаща, и Светлане сделалось мучительно жалко расставаться с ним. Она видела, что и он постарел за эти минуты — словно набрякли складки на его худом лице и глубже запали глаза. Безотчетно, непонятно отчего, она чувствовала глубочайшее внутреннее сходство отца и Барышева.
— А в Лужники-то съездите, не пожалеете.
— Отец… — перевела дыхание и повторила: — Отец! На, прочти.
— Я останусь здесь. И я буду работать, где работаю. Я буду работать всерьез.
Они молчали — Сашка и Рита. Сашка смотрел на нее, и рука его с ложкой застыла на весу. Рита перебирала пальцами по чистой, серого полотна скатерти, ее руки, сильные, красивые, лежали плотно, шевелились одни пальцы.
— Ни разу за все годы после революции я не встречала этого имени, только в пятьдесят девятом впервые возникло оно.
Не снимая занавеси, Нелька выдвинула к свету мольберт, отвела Штокова за руку на то место, откуда, как она прикинула, будет хорошо видно. И откинула занавес.
— Мыться, товарищи, — сказал Меньшенин.
Людмила повернулась на стуле:
— Я хотел увидеть тебя, Волков…
— Сделай еще так… — сказал отец и, вынув одну руку из-за головы, сделал ею неопределенное движение.
Курашев, еще не успокоившийся после дороги, вышел на улицу. Он закурил и, затягиваясь, стоял и смотрел на звезды. Их было очень много. Где-то вдали словно тяжелый шар катился по бетону — это возвращался перехватчик.
— Хорошо, Нелька. — Голос у Витьки дрогнул и потеплел. У нее от этой теплоты и трепета защемило сердце.
— Я очень рада, Игнат Михайлович. Только найдете ли вы дорогу?
Что-то новое входило в их отношения. Сказано было то, о чем они хорошо знали оба, но о чем ни разу еще не говорили. Теперь надо было строить жизнь иначе, на другой основе. И она сказала:
— Мама… Господи, мама! — крикнула Светлана. И, оставляя следы на паркете, кинулась в гостиную. И в стройной, светловолосой женщине, что шла к ней от окна упругой, иной совершенно походкой, едва узнала маму.
— У мамы сегодня операция. Та самая… Ты не звонила ей?
И видя, что Светлана не понимает, бабушка повернулась к ней всем своим грузным телом.
— Стеша, милая, вы где? Где вы сейчас?
Недавно в одном из авиаполков произошло ЧП. На точке, затерянной на Севере, серьезно заболел солдат-радиооператор. Командир полка полковник Поплавский отправил за больным Ан-2 с врачом. Пилот, что вел машину, хорошо знал обстановку, мог выбирать себе посадочную площадку с воздуха, летать при самых минимальных условиях и, однако, при посадке потерпел аварию. Шестьдесят метров его тормозного пути устилали обломки и обрывки перкаля. Все остались живы. Только механик ударился головой о какой-то выступ и получил сотрясение мозга. Из-за аварии не удалось спасти больного солдата. И Волков летел туда с людьми из своего штаба. К тому же он еще не был в тех местах. И, кроме того, воздушная обстановка в том районе не нравилась Волкову в последнее время. Участились пролеты зарубежных самолетов-разведчиков вдоль границы, и пролеты эти стали совершаться в непосредственной близости от границы. Пилоты на разведчиках были опытными летчиками из соединения «Лисы Севера».
— Батя, стой!
— Не сердись, милый мой, — тихо и серьезно сказала Мария Сергеевна, чуть откинув голову, чтобы лучше видеть. Она смотрела на него. Его серые глаза были темны.
Он не мог сказать, какие чувства владеют им сейчас — ни нежность, ни радость, что встретил ее, ни благодарность случаю, что свел их у лотка с газированной водой, ни тревога, ни ожидание завтрашнего дня. Он чувствовал себя так, точно случилось то, что должно было случиться и о чем он знал давно. Сердце его билось ровно. Он помнил ее, и все. Шел — и помнил, ловил на себе взгляды женщин — и помнил, пил кофе маленькими глотками — и помнил, видел впереди себя прогуливающихся девушек — и помнил…
А по фарватеру то тут, то там, по всей шири огромной, неласковой реки — лодки. Недвижные лодки. Снасть выбирают — путина идет.
В дверь, противоположную той, в какую входил Волков, вошел немец. Это был первый в жизни Волкова вражеский летчик, которого он увидел так близко.
Я все это говорю вам, потому что… Словом, мне жаль расставаться с вами…
