— Да, она права. Если она считает, что ей необходимо жить так, — она вправе уйти.
— Тогда я действительно ничего не понимаю. У нас с тобой разница почти три года. Так?
— Да. Я тебе говорил. Я всегда приезжаю сюда.
— А впрочем, — задумчиво сказала она, — знаю. Пусть все останется так, как произошло…
— А что я должен говорить? — ответил он, чуть нажав на слово «должен»…
— Ты совсем здесь ни при чем. Ну, почти ни при чем, — поправилась она. — Ты вспомни себя, папа, вспомни маму, когда ты ее встретил. Ты встретил ее на войне… Ты сам был на войне. Ты и мама — вы все сделали сами. А я? Ну хорошо — Наташка — она нашла себя. Она еще ничего не умеет, ничего не сделала, но она нашла себя. Вот хотя бы среди вас, в вашей жизни… Ты хочешь, чтобы я всю жизнь была твоей дочкой и дочкой своей мамы? И все… Знаешь, папка, я не смогла бы там, среди вас, — таких умных, красивых, занятых настоящим делом. И не смогла бы найти себе места — так бы и думала вечно: «Ах, какая неполноценная я». Или бы пошла… по рукам. Близко это уже было. Понимаешь, отец, нужно было, чтобы все — всерьез. От жилья до хлеба… И ты не сокрушайся, вам не будет стыдно за меня. Вот увидишь. И маме передай. Я ведь очень люблю вас. Обоих. Может быть, даже поэтому я так и сделала…
Аннушка кивнула.
Мария Сергеевна сказала устало и просто — то, что думала:
Ан-8 удалялся от них, чтобы через минуту-две, когда освободится полоса, снова прийти сюда.
— Умница — как мама, а потом уже как я. Мама твоя почти доктор, а я… Я, Ирочка… Пока так… Начинаем мы с тобою пока…
— Товарищ полковник, хоть однажды дайте проверить — человек я или нет.
— Давай помогу, — неожиданно сказала Нелька. — Красиво у тебя получается.
Вернулся он вместе с Поплавским. Лицо Курашева светилось. Сделалось заметным все, что оставалось в нем от детства. И Стеша, еще не зная ничего, с щемящей нежностью вдруг ясно увидела его таким, каким он был в мальчишках — чуть виноватый, растерянный, с длинными руками, которым он никак не мог найти места, голенастый, нескладный.
— Ладно, — пожалела ее Мария Сергеевна. — Пусть будет так.
— Я ничего не добивалась, Наташа.
Открыв глаза, он опять увидел Колю. Мальчик определенно был похож на мать. Вспомнилась поговорка, что счастлив мальчик, похожий на мать. И счастлива будет девочка, похожая на отца.
— Ты молодец, Саша. Ты даже не знаешь, какой ты молодец.
Волков чувствовал, что больше любит младшую. С ней ему было всегда спокойно и радостно, и понимал он ее лучше. И он сначала исподволь, потихоньку, а потом и совершенно отчетливо согласился с тем, что со старшей, с Ольгой, у него ничего не вышло. Он не считал, что махнул на нее рукой, и не считал, что обделяет ее своим вниманием или лаской; быт их семьи был устроен так, что, в сущности, он мог быть спокойным — от его отношения к Ольге ничто для Ольги не изменилось. Она неуклонно все дальше и дальше уходила от него, жила как-то совершенно по-своему, своим миром, где он был бессилен. Поэтому сейчас при одном имени старшей дочери он невольно почувствовал горечь. И даже подумал: «Хорошо, что ее нет». Ольге было девятнадцать. Она уже подкрашивала губы, даже летом носила обтягивающий свитер и разгуливала по дому в спортивном трико. И ему даже в этом виделся вызов.
Наталья не хотела обидеть сестру, когда, проходя мимо, небрежно обронила:
Нелька не ответила. Она села на тахту и, зажав худые коричневые руки между коленями, думала о чем-то и смотрела прямо против себя, словно прицеливалась. Затем она сказала:
Алексей Иванович, впрочем, не злоупотреблял своим положением. Ему просто доставляло высокое счастье ощущать себя прочно связанным с рабочей массой, с заводскими заботами. Это придавало всей его жизни необходимый смысл и вдохновение.
Первая — самая большая в полку эскадрилья, вооруженная МиГами-17, не для здешних пространств. Ими не прикроешь все эти тысячи километров над скалами и над морем. Они хороши, может быть, где угодно, только не здесь. Север… И летчики этой эскадрильи показались ему обыкновенными — такими, которые могли быть в любом полку ВВС на материке, но не здесь, на Севере. Оставалась третья эскадрилья, вооруженная всепогодными перехватчиками. Эта эскадрилья сейчас летала.
Мария Сергеевна отрицательно покачала головой. Он думал, что она не ответила. Тогда он обернулся к жене.
— Ничего не господи, Наталья. Поля не обязана знать, когда у тебя гимнастика. И она правильно говорит тебе — звони. Папы нет, у меня свои дела. Ты хоть поела?
— Если вы считаете себя постаревшей, каким же я кажусь вам?
— Привычка с детства. Я же саратовский… — Он сказал это «саратовский», окая. — Водохлебы мы. В Алексеевке Верхней чай пьют, в Алексеевке Нижней слышно. А меж ними десять верст…
Они подождали, пока невысокий генерал с гермошлемом в руках впереди и высоченный, особенно рядом с генералом, подполковник сзади проследовали мимо, помедлили еще и пошли к машине.
— Ничего, — ответила Поля. — Все хорошо. Не извольте тревожиться. Все хорошо. Устали — и спят.
