В кабинете главного врача госпиталя она застала женщину в кожаной с чужого плеча куртке. Женщине много не надо, чтобы понять другую женщину. Та, что была в кабинете и смотрела прямо перед собой светлыми твердыми глазами, была нездешняя. Ни следа краски на бледном утомленном лице, морщинки у рта, и только соломенные волосы были ухожены, отливали металлом, но и те были схвачены наспех. Точно женщину эту оторвали от каких-то очень будничных дел.
— Возьмите с собой ключи. Я не буду вставать.
— Ларка… Человек тебе помогает, а ты… — сказал Сашка из-за печки, где одевался.
Студент молчал. А она вдруг вспомнила, кто он, — это был сын заведующего патологоанатомической кафедрой. Про себя она подумала, что здесь уж не одна причина… По тому же, как молчали остальные, как сверлил ее глазами скуластый студент из угла, она поняла, что и они разделяют сказанные их товарищем слова.
Полковник снял фуражку и принялся вытирать большим платком сначала лоб и виски себе, потом внутреннюю часть околыша.
— И я видела ее. Знаешь, Миша, я очень много думаю о ней… Она была у нас… Там, дома. Она прилетала на один час, и я затащила ее к себе. Мы говорили с ней. И как-то очень хорошо поняли друг друга.
— Я? — засмеялась мать. — Ты с ума сошла, дочка!
И называть товарищей по фамилии, а не по имени-отчеству тоже была привычка Климникова, о которой Жоглов знал давно.
Людка снова улыбнулась в сумраке.
Нелька забыла, что ее руки испачканы, схватила Ольгу за локти, повернула к свету и засмеялась, закинув голову. И Ольга засмеялась тоже…
— За каким чертом ты кровь тогда доставала?! Мне ребята говорили, как ты по городу носилась. Давно бы уже конец — и всем легче.
Сашка подхватил ее чемодан. Этюдник она взяла сама. Сашка шел впереди, чуть покачиваясь и загребая сапогами пыль, но она, отяжелев за ночь, не поднималась.
— Плевать, — рявкнул Меньшенин. — Плевать, другого времени у меня не будет. Мне и так кажется, что я десять лет молчал. Даже челюсти онемели. Разучился человеческие слова говорить. Я хочу, чтобы вы знали. Я немало видел на своем веку людей «от чего-то», как «генералов от инфантерии». Неважно, кто это были — мужчины или женщины. И когда я встретил вас, да еще в белом халате, да еще кардиохирурга, я подумал: господи, еще одна дамочка от медицины. Я подумал, что вам надо было бы работать в курортном управлении, а паче того — не работать совсем. Сейчас оперировать сердце модно. Это, так сказать, острие медицины, знаменье времени. «Сердце на ладони». Какая глупость! Чего только в него не вшивали — от поролона до серебра. Но я, Мария Сергеевна, теперь так не думаю. Я беру свои слова, хотя и не произнесенные вслух, обратно. Мне трудно и горько с вами расставаться. У вас своя жизнь. Но я благодарен вам. И все, что я знаю, все, что умею, и все, что смогу… Если вам будет трудно, если вам понадобится моя помощь…
Он вылетел в пять часов пополудни и с холодным любопытством оглядел пустыню с бетонной ладошкой посередине, несущей на себе черные полосы от самолетных колес.
Она нарочно не назвала его отцом, нарочно говорила таким тоном.
До тех пор пока не стало закатываться солнце, «Волга», присев от скорости, шла по шоссе.
Он знал и это, знал вводный наркоз!
— А я тебе сейчас объясню, Олечка.
Бомбардировщики увидели их. Но ничто в их поведении не изменилось: по-прежнему они ползли вдоль наших территориальных вод, не меняя ни высоты, ни курса.
Штоков-художник тогда и начинался. И тащило его по жизни не что иное, как образы двух людей — отца и матери, затем были другие. Но начало положили они — отец и мать. Первые понятые им на земле люди. Он жил без них трудно: работал на лесоповале и за пятнадцать километров ездил по узкоколейке, когда она действовала, и шел пешком, когда она не действовала, в райцентр в рисовальную школу. Когда рисовал, пытался заглянуть куда-то туда, где сам когда-то видел отца и мать, в самое главное.
Скворцов, как показалось Меньшенину, помог ему решить: да, оперировать нельзя. И ему стало легче. И легко было целый день.
Ольга, выбрав минуту, зашла к Кулику. Тот курил прямо в палате, хотя это было строжайше запрещено. И Ольге показалось, что он пьян.
— У Кулика дело плохо. Надо, чтобы ты побыла здесь ночь.
