Ночью по плану предстояли полеты — ожидалась облачная погода. Волков обошел в сопровождении Поплавского все службы, побывал на стоянках эскадрилий, на КП. Ходил с удовольствием, замучил всех. И его сопровождающие начали редеть — один из офицеров-специалистов первым попросил разрешения идти по своим служебным делам, и генерал его отпустил, потом — щеголеватый подтянутый капитан. Затем и Поплавский начал отпускать своих — у них были свои дела. И генерал Волков понимал, что не имеет смысла держать возле себя людей, — он ходил здесь уже не столько по службе, сколько оттого, что ему это нравилось. И суховатый пожилой полковник Поплавский с золотой звездочкой на тужурке над целой стопкой колодок, низенький, но такой ладный, что сразу было видно, что он на службе очень давно, и который старательно скрывал свою хромоту, — нравился ему, и было неприятно и досадно, что скоро предстоит говорить с ним о ЧП.
Профессора пили кофе и о чем-то негромко разговаривали. Она поздоровалась. Меньшенин отставил чашечку и смотрел на Марию Сергеевну все время, пока она шла от порога.
До приземления самолета, на котором летел Меньшенин, оставались считанные минуты.
— Не знаю, — отрывисто отозвалась Курашева. — Летают. Они все время летают. Днем и ночью… Мой улетел ночью, а нашли его нескоро, в океане.
Арефьев начал работу здесь, когда на весь город с населением тогда всего тысяч в сто было лишь две общих больницы и ни одной специализированной клиники. А из всей аппаратуры, какой была вооружена в то время хирургия, имелся один только настоящий операционный стол.
— Ну и дура, — сказал отец. — В тайге-то да впотьмах знаешь какие цветы бывают!
— Я был рад поработать с вами. Не будь вы так связаны, я предложил бы вам свою клинику и сотрудничество.
Никогда прежде они особенно не дружили. Дела их были весьма разными и натуры совершенно различными. Климников горячий, прямой, энергичный, готовый в любую минуту спорить, ни разу не повел себя так, чтобы Жоглов отважился на проявление дружбы. Да и моложе Жоглова Климников был лет на семь. А сейчас Климников не скрывал своей радости от прихода Жоглова.
— Вам куда?
Нет, это было не материнское, а большее. Если бы это было материнское, то она сорвалась бы с места, пошла бы искать Ольгу, чтобы все поправить или чтобы сказать ей о своем прозрении, помочь. Но такого желания у нее не было. А было такое глубокое острое понимание Ольги, что она видела мысленно сейчас ее лицо.
— Мне нравится, как вы пьете…
Вернулась последняя машина из тех, что летали по маршрутам. У нее была неисправность — что-то с гидравликой. Полковнику доложили об этом, он хмуро глянул на генерала — это у него получилось невольно. Ничего он не хотел сейчас от генерала, ни хорошего, ни плохого, потому что уже весь был занят своим делом и у него не оставался свободным ни один нерв. Он приказал исправить повреждение, спросил, в каком состоянии находятся остальные машины, участвующие нынче в полетах. Ему ответили, он распорядился отправить на маршруты согласно полковому плану тренировок еще два экипажа, решив про себя, что третью машину он не отпустит, а придержит ее на всякий случай.
— Я не могу найти чемоданчика, — ответила она.
Она поднялась и пошла к двери, ведущей в спальню. И поблагодарила его взглядом за то, что он понял ее. Но все же она поколебалась и помедлила секунду: знала, если эта ночь будет у них иной, чем бывало всякий раз, когда они встречались после разлуки, то потом им будет еще труднее.
— Знаю, — тихо ответил полковник. — Я знаю об этом.
— Знаете, Степан Максимович, заходите-ка, пожалуйста, ко мне, мы и поговорим… Ну, скажем, завтра, часиков в двенадцать. — Жоглов для чего-то поглядел на часы. — В двенадцать… И не огорчайтесь. С кем не бывает… Разберемся, я думаю. А если что — так на выставке жизнь не кончается.
Полковник прошел к длинному дощатому столу, обкапанному чернилами, исписанному вдоль и поперек, и остановился перед Чаркессом, разглядывая его конопатое розовое лицо.
Пора было прощаться. А у Меньшенина было такое ощущение, точно он не все сделал, не все сказал, не все увидел, что хотел и что был должен. Он вспомнил свой вчерашний вечер в гостинице. Вечер тишины и одиночества. Внизу, на первом этаже, в ресторане, лихо работал оркестр. Но сюда, на четвертый этаж, звук едва доносился — приглушенный и облагороженный каменными стенами, устойчивой по старой моде мебелью и коврами. И горела одна-единственная настольная лампа, и никого не было более в большом двухкомнатном номере с окнами на центральную улицу. И на улице шел снег, от сумерек синий, теплый и настойчивый. Из окна была видна большая часть города, города, о существовании которого он прежде знал только номинально и в котором ничего очень личного, близкого для себя не предполагал.
— Видите ли, Барышев. Я филолог. Я знаю — это ненадолго, долго так продолжаться не может. Разве можно жить, исповедуя вот это, например: «И я не счастлив оттого, что счастлив, и снова счастлив, что не счастлив я»? Такое несчастливое счастье похоже на умирание.
