— Знаете… Знаете, а ведь у меня беда, — сказала Мария Сергеевна настолько неожиданно, что сама испуганно осеклась и поглядела на Меньшенина. Он тоже повернул лицо к ней и не то с удивлением, не то с тревогой ждал.
Она кивнула. И они пошли вдвоем. В палате возле Коли уже были анестезиолог и старшая сестра. Мальчик, вымытый и радостный, лежал на функциональной кровати, и глаза его светились. Меньшенин подошел вплотную к кровати и нагнулся над ним.
— Да… да. Ты иди. Я еще спущусь вниз. И, наверно, выпью кофе.
Курашева повернулась к Марии Сергеевне, внимательно посмотрела на нее, но ничего не сказала.
Полковник насупился. Он молчал, стиснул в кулаке пачку «Беломора» так, что табак полез из горсти.
— Ты уходишь, милочка?
— У меня сложилось впечатление, что это тщательно продуманная, скоординированная операция, — сказал маршал, возвращаясь к главной теме разговора. — Наше правительство твердо проводит курс на установление нормальных, добрососедских отношений. Это реалистическая политика, учитывающая коренные интересы народов обеих стран. Да что там — всего человечества! И понимание этого проникает в сознание масс и там — на Западе. Негативное свидетельство тому — активизация тех реакционных кругов, которые государственную мудрость видят не в политике мира, а в балансировании «на грани войны». Это при современных-то средствах ведения ее? Глупцы! Бывают ситуации, когда события выходят из-под контроля тех, кто собирался направлять их в собственных эгоистических целях. — Маршал вздохнул, продолжал доверительным тоном: — «Холодная война», гонка вооружений не могут длиться бесконечно. Или — или! К счастью, определяют тут — как и в Великой Отечественной — другие долговременные факторы. Альтернатива одна — мирное сосуществование. Подумайте, как далеко глядел Владимир Ильич!.. Это должно быть! Это — будет! — Он снова посмотрел на всех и закончил известными всем словами, которые сегодня, здесь, прозвучали как-то по-особому убедительно: — Тем более велика наша ответственность, товарищи! Мы должны быть всегда начеку.
Еще один шлагбаум поспешно взлетел перед генеральским вездеходом. И они выскочили под синее небо на бетон, на краю которого стояла серая, в один цвет, словно отлитая на одном дыхании, тяжелая транспортная машина. И на фоне неба отчетливо виднелись фигурки людей, черные коробочки автомобилей, столпившихся возле нее. Генерал любил это мгновение: первую встречу с самолетом, с небом.
Работа, которую Меньшенин вел в своей сибирской клинике, сделала его почетным членом Оксфорда. Несколько лет назад Арефьев сам побывал в его клинике. Сам видел почту, очереди больных, которым никто не назначал приема, — они сами прибывали из-за Полярного круга, из Молдавии, из-под Москвы. Тогда его, Арефьева, это покоробило: словно к святому на поклонение или к знахарю.
И несмотря на то, что в его голосе звучали сарказм и горечь, Ольга повторила отчетливо с той же интонацией:
— Да я — что. Ты вот сама… — Он хотел сказать «не сердись», она перебила:
Меньшенин же стоял над операционным столом словно медведь — неуклюжий, широкоплечий, лобастый, резкий. Лишь изредка он ронял два-три слова по ходу своих действий. Но этого было достаточно, чтобы все стало понятным. Он не крикнул на Варю и ни разу с раздражением не окинул взглядом ассистента. Случилось так, что не операционная бригада пристраивалась к нему, а он сразу нащупал привычный для этих людей ритм и работал вместе с ними. Странное «это» владело сейчас Марией Сергеевной, и она вспоминала операцию с примесью горечи, неудовлетворенности собой, с чувством какого-то непонятного стыда за себя и за свое прошлое.
— Мы обязательно поговорим… Хорошо?
…Ночью Алексея Ивановича подняли дома телефонным звонком. И он сначала не поверил тому, что услышал, положил трубку. Постоял над телефоном, закурил, затянулся несколько раз, чувствуя нарастающую внутри пустоту. Потом вошел в спальню и глухим голосом сказал:
Она остановилась. Он крупными шагами подошел к ней и сказал:
Он летел в нарастающую зарю, чувствуя себя совершенно открытым, словно принимал ее к себе на грудь.
— Не обижайтесь, Барышев, бабушка ждет меня. Она уже начала беспокоиться. А мне еще далеко, и я устала. Ну просто ноги не идут. Мне интересно с вами, я не обманываю.
Вечером, выйдя из клиники, она увидела Меньшенина. Он собирался сесть в машину, но заметил ее и подошел.
— Собственно, мы с тобой, Михаил Иванович, могли бы и не уезжать отсюда. Все равно через пару часов ехать назад.
