– Какие именно доказательства я мог бы представить, сэр? – Ситуация в достаточной степени повернулась в мою пользу, и я рискнул с совершенно серьезным лицом добавить: – Потайные микрофоны?
– Ну…
– Если мы допросим Чейсли, Пайка и Руссо, они подтвердят твою историю? – перехватил нить разговора мистер Никсон.
– Смотря кого они больше боятся, сэр. Вас или Броуза.
– Я тебе гарантирую, Тейлор, что меня они боятся больше всего на свете.
– Бросить тень на моральный облик ученика – это очень серьезно, Тейлор. – Мистер Кемпси еще не решил, верить мне или нет.
– Я рад, что вы придерживаетесь такого мнения, сэр.
– Зато я не рад, – мистер Никсон не собирался снижать накал беседы, – тому, что ты довел эту историю до моего сведения, не постучав в мою дверь и не сообщив мне, а уничтожив имущество своего предполагаемого преследователя.
Слово «предполагаемый» должно было напомнить мне, что вердикт еще не вынесен.
– Вмешивают в дело учителей только стукачи, сэр.
– А не вмешивают – только дураки, Тейлор.
Глиста просто расплющило бы от такой несправедливости.
– Я не заглядывал настолько вперед. – Найди истину, держись за нее и прими последствия, не жалуясь. – Я должен был показать Броузу, что не боюсь его. Это все, о чем я мог думать.
Если у скуки есть запах, то это запах кладовки для канцтоваров. Пыль, бумага, теплые трубы – весь день и всю зиму напролет. Чистые тетради на железных стеллажах. Стопки «Убить пересмешника», «Ромео и Джульетты», «Мунфлита». Кладовка служит также камерой предварительного заключения в делах, когда виновность удается установить не сразу. Как в моем случае. Если не считать прямоугольника матового стекла в двери, единственный свет исходит от побуревшей лампочки под потолком. Мистер Кемпси строго велел мне делать уроки, пока меня не позовут, но в кои-то веки все уроки у меня были сделаны. Вдруг в животе забрыкалось стихотворение. Семь бед – один ответ, и я стащил с полки красивую тетрадь в твердом переплете и принялся в ней писать. Но после первой строчки понял, что это не стихи. А что же? Наверно, что-то вроде признания. Начиналось оно так:
Слова бежали на бумагу, и, когда прозвонил звонок на утреннюю перемену, я обнаружил, что исписал три страницы. Когда прилаживаешь слова одно к другому, время течет через более узкие трубы, но при этом быстрее. По матовому стеклу скользили тени – это учителя спешили в учительскую покурить и выпить кофе. Шутящие или стонущие тени. За мной в кладовку никто не пришел. Я знал – к этому времени уже все третьи классы обсуждают то, что я сделал утром в мастерской. Вся школа. Говорят, когда человека обсуждают за глаза, у него горят уши. А у меня – раздается гул в подвалах живота.
Крохотный страх шевельнулся в душе, когда дверь открылась, но я придавил его ногой. Всего лишь двое сопляков-второклассников, посланных за пачкой «Сидра у Рози». (Мы тоже читали ее в прошлом году. Там есть одна такая сцена, от которой у всех парней в классе повставало, – если прислушаться, слышно было, как эти стояки растут.)
– Это правда, Тейлор? – обратился ко мне более крупный сопляк таким тоном, словно я еще был Глистом.
– Что «это», сынок? – переспросил я, выдержав паузу.
Я умудрился произнести эти слова так грозно, что второклассник рассыпал книги. Сопляк поменьше кинулся ему помогать и уронил свои.
Я очень медленно, торжественно зааплодировал.
– Больше всего меня ужасает, класс три-ка-эм, то, что вымогательство и запугивание длилось несколько недель. Недель! – Пускай у мистера Кемпси кличка Полли, но когда он злится, то внушает страх.
Класс 3КМ спрятался за похоронным молчанием.
– НЕДЕЛЬ!!!
Класс 3КМ подпрыгнул.
– И ни одному из вас даже не пришло в голову обратиться ко мне! Мне тошно. Тошно и страшно. Да, страшно. Через пять лет вы получите право голоса! Предполагается, что вы – элитарный класс, три-ка-эм. Какие же из вас вырастут граждане? Какие офицеры полиции? Учителя? Юристы? Судьи? «Я знал, что это нехорошо, но меня это не касалось, сэр». «Я решил, что лучше пускай кто-нибудь другой поднимет шум, сэр». «Я боялся, что если скажу что-нибудь, то стану следующим, сэр». Если эта бесхребетность – будущее британского общества, то помоги нам Господь!
Я, Джейсон Тейлор, – стукач.
