– Вам не придётся так утруждать себя. Я готов выкупить и дом в Севилье, и ваше поместье, и вы никому не будете ничего должны, – мило улыбнулся гранд. – Я дам вам сто тысяч. Этого хватит и на выкуп, и на то, чтобы нанять корабль до Алжира, и ещё немного останется, – ничуть не смущаясь, заявил сеньор. – У вас же есть небольшой домик, где вы намеривались жить после свадьбы дочери? Так что вы не останетесь на улице, – вспомнил Ромеро про дом в Мадриде, который барон успел купить до возвращения в Испанию.
– Но особняк и поместье в Севилье стоят, по крайней мере, в два раза дороже, – растеряно проговорил сеньор Маркос.
– Понимаю, Бернардо. Но в настоящее время я не могу дать больше. Я несколько стеснён в средствах, – пожал плечами аристократ.
Барон задумался: пока он найдёт покупателя, готового выложить за поместье настоящую цену, пройдёт немало времени… А пират не будет ждать. И понимая, что у него нет другого выхода, отец, нахмурившись, вздохнул:
– Я согласен…
– Вот и хорошо! – обрадовался сеньор Касадо и, заметив расстроенный вид старика, решил успокоить приятеля: – Не переживайте так, Бернардо! Это поместье всё равно останется за вашей дочерью. Я планирую подарить его сыну, так что это всё чистая формальность. Зато вы получите деньги, и отдавать вам ничего не придётся, – улыбнулся Ромеро. – Я немедленно подготовлю вам нужную сумму и помогу с кораблём. А пока вы не вернули дочь, можете жить в своём особняке, – смилостивился гранд.
Услышав историю мытарств сеньора Бернардо, Эстель поняла, почему отец так задержался. Но главное, она осознала, сколько мучений он испытал, беспокоясь за её судьбу. «А сколько унижений пришлось ему пережить, разыскивая деньги!» – сокрушалась сеньорита, и ей сделалось стыдно. Как она, забыв о гордости, могла увлечься разбойником? Как могла полюбить человека, доставившего отцу столько страданий и фактически разорившему её семью? И девушка вновь занялась самобичеванием: он посмеялся над ней, а она призналась ему в любви! «Господи, какая же я дура!» – в который раз подумала Эстель и от досады на саму себя чуть не заплакала.
Заметив на глазах воспитанницы навернувшиеся слёзы, дуэнья запричитала:
– Ну, что ты, моя милая! Всё будет хорошо! Скоро ты выйдешь замуж за сеньора Альваро, и поместье и дом снова станут твоим, – успокаивала подопечную Фиделина, и, слушая дуэнью, Эстель неожиданно подумала: «Да! Конечно! Я выйду замуж за Альваро и забуду капитана! Любовь Альваро поможет мне справиться с чувством к пирату!» – обрадовалась она. Наверняка её благородный рыцарь сможет понять и простить её, надеялась сеньорита.
Но Фиделина вдруг нахмурилась и заворчала:
– Хотя, думаю, его папаша будет похлеще того пирата, – презрительно фыркнула она. – Пират – что? Обычный разбойник! Чего с него взять?! А этот! Одно слово, что гранд! – недовольно ворчала дуэнья. – Как можно вот так взять и бесчестно обобрать человека? Которого ты имеешь совесть называть своим другом? С которым собираешься породниться? Это ж надо так бесстыдно воспользоваться безвыходным положением дона Бернардо! Вот так бы и плюнула в лицо этому сеньору Ромеро! Вот кто негодяй! – распылилась дуэнья.
– А Альваро? Он знает, что я уже вернулась? – не слушая тираду Фиделины, поинтересовалась невеста.
– Сеньор Альваро дожидается вас в Мадриде, – улыбнувшись, ответила женщина и, заметив, как нахмурилась воспитанница, вновь начала её успокаивать: – Ничего не поделаешь, моя девочка, твой жених служит при дворе и должен ежедневно присутствовать при нашем слабоумном Карле.
Вся Испания знала об умственных и физических отклонениях своего короля, вызванных многочисленными близкородственными браками между испанской и австрийской ветвями Габсбургов. Карл II страдал самыми разнообразными заболеваниями, включая эпилепсию, и в народе монарха снисходительно прозвали Зачарованным. Чаще всего Его Величество проводил время во дворце, играя в детские игры со своими карликами. Другой страстью короля было строгое соблюдение дворцового этикета и исполнение религиозных обрядов. По-видимому, эти ритуалы для недалёкого монарха являлись частью театрализованного представления и поднимали его в своих глазах, а главное, в глазах подданных, а весь королевский двор не отставал в показном благочестии от венценосного калеки, подобострастно следуя его болезненным желаниям.
– Да, подавать по утрам чашку королю куда важнее, – обижено надулась Эстель.
