– Том, – осторожно начал я, – ты не окажешься за решёткой из-за тех ошибок, к которым привели эти бессмысленные проверки. Я не знаю, смогу ли тебе помочь, но я постараюсь сделать всё, что в моих силах.
– Марк, спасибо, но ты лучше помоги себе, – беззлобно сказал Том.
– Мне поможет только Кейт. Я должен с ней поговорить.
– Марк, я же сказал, что она…
– Не хочет меня видеть? Хорошо. Я смирюсь с этим, но пусть хотя бы объяснит, почему! Потому что я не могу ходить? Потому что самолёт, на котором она должна была лететь, разбился? Или есть другие причины? У неё есть другой?
– Остановись в своих подозрениях. Марк, я не могу сказать тебе то, что знаю. Не могу. Докопаешься до правды сам – хорошо. Нет – значит, нет.
– Да что за детский сад! – разозлился я, – мы же не в криминальном фильме, где за правду могут убить. Ну, узнает Кейт, что ты со мной говорил, что она? Убьёт тебя? Похитит Марию? Перестанет с тобой разговаривать? Переживёшь.
– Марк, не в этом дело. Я очень хорошо отношусь к Кейт, мне дорога она. Как человек и как подруга, и я не могу сделать то, что…то, что не могу, – неоднозначно закончил он.
– Хорошо, – я злился, но старался сохранять спокойствие, – тогда можно попросить тебя лишь об одном одолжении? Если ты увидишься с ней ещё раз, если будешь говорить, попроси её встретиться со мной в том самом месте. Я напишу записку с датой и временем. Это будет её выбор. Придёт – мы поговорим, пусть даже в последний раз. Нет – значит, я смирюсь с тем, что всё кончено.
– И что тогда? – вопросительно посмотрел на меня Том.
– Буду жить дальше, – пожал я плечами, – так, как есть. Ты сможешь выполнить эту просьбу?
Том задумчиво смотрел то меня, то на свои руки, то вообще куда-то в сторону и молчал. Эта тишина начала меня нервировать. Что же такого они скрывают от меня? Почему нельзя сказать мне правду? Даже, если она будет жестока.
– Хорошо, – наконец-то сказал он, – я выполню твою просьбу, если ты выполнишь мою.
– По рукам, – сказал я, – договорились.
– Ты же даже не спросил меня о том, какая у меня просьба.
– Потому что мне неважно. Я выполню любую просьбу ради того, чтобы получить шанс поговорить с Кейт.
– Я не думаю, что просьба тебе понравится.
Шли дни моего тюремного заточения. В том, что это была тюрьма, сомнений не было. С больничными стенами, но тюрьма. Тюрьма, потому что мне нельзя было общаться с внешним миром, у меня отобрали телефон, а телевизор показывал один и тот же сериал и никаких новостей. Меня кормили по часам, выводили в туалет в сопровождении медсестёр. Судя по всему, меня считали психически нездоровой и боялись оставлять одну. С того момента, как я узнала, что Марк выжил в самолёте, крушение которого унесло более ста жизней, я не находила себе места. Я отчаянно хотела поехать к нему, увидеть своими глазами, что он живой. Но я даже не знала, в каком он состоянии. Может ли он говорить? Понимает ли он то, что случилось? Помнит ли он свою жизнь «до»? Я не знала ответов ни на один из своих вопросов. Меня лишили информации и запретили даже произносить его имя. Отец был неумолим. Мама, хоть и была на моей стороне, но тоже считала, что мне лучше не видеться с Марком, потому что из-за него я чуть не погибла. Пытаться что-то объяснить и доказать я была не в силах. Оставалось просто ждать. Ждать, когда меня выпустят, и я смогу связаться с Томом. Возможно, он сможет прояснить хотя бы что-то. Нужно было возвращаться на работу, потому что Стив не мог так долго обходиться без меня и моей помощи.
– Кейт, как вы себя чувствуете? – спросил врач, заходя в палату, – вам лучше?
Лучше…интересные люди эти врачи. Физически со мной было всё в порядке, а что касается душевного состояния…я не знаю, откуда взялись силы держаться и не плакать. Возможно, от осознания того, что, несмотря на страшное происшествие, Марк всё же жив. Неважно, в каком состоянии, но жив. Точнее его состояние было важно, но лишь потому, что мне было мучительно больно представлять, что могло с ним случиться. Ещё больнее мне было от того, что отец запретил с ним встречаться. И, несмотря на то, что мне давно было не пятнадцать лет, нарушить его приказ было проблематично. По крайней мере, пока. А вот стало ли мне лучше? Я не знала, как ответить на этот вопрос. По ночам я кричала и просыпалась в холодном поту. Аппетита не было, часто тошнило. Периодически накрывала паника – мне было страшно находиться одной в этой палате, не видеть близких, не знать ничего, что происходит вокруг.
– Да, мне намного лучше, – сказала я, – единственное, о чём я хотела вас попросить – ночью я очень плохо сплю, от этого днём с трудом соображаю. Можно мне что-то снотворное или успокоительное?
– Нет, вам нельзя.
Вопрос «почему» оставался без ответа уже несколько дней. Как и многие другие вопросы. Меня держали в неведении, пичкая меня лишь той информацией, которая, по мнению моих родителей, мне не повредит. Но почему мне не давали ничего успокоительного я понять не могла.