Собравшись с духом, Михайло известной дорогой повел коня, и вскоре показались новые ворота Гришкиного терема. На их шум не залаяли, но завыли собаки, и встретившая гостей челядь была вся в черном. Рыжий Егорка, видимо, отличался прекрасной памятью, а может, получил хорошую взбучку, раз тут же узнал московского боярина. Он что-то шушукнул челяди, и пока гостям спешно открывали ворота и ставили коней, успел доложить хозяину о приезде гостей. Михайло и Сергий поднялись по широкому крыльцу и прямо на пороге встретились с Гришкой.
Узрев прежнего товарища, Шорин обмер. Видевши Гришку с самого глубокого похмелья, валявшегося в грязи и еще Бог знает в каком состоянии, Михайло и не думал, что Ермилов может выглядеть еще хуже. Цветом лица он напоминал молодую березу, настолько был бледен, под глазами нависли тяжелые, даже не синие, но черные тени, и всем своим видом был больше похож на тяжело больного человека, чем на прежнего шального Гришку, забав которого некоторые даже боялись.
– Не ждал гостей, верно, Григорий? – словно ни в чем не бывало, обратился к нему Шорин.
– Заходи, – глухо ответил ему Ермилов.
Гости прошли в дом, Михайло представил Сергия, сказав, что тот не один раз его выручил, и вот пришла его пора сделать товарищу доброе дело. По словам же Сергия, долго надоедать хозяину они не будут и как только закончат дела, немедля тронутся в обратный путь. Ежели случится что непредвиденное, то Сергий найдет себе пристанище, и, что тоже может быть, отпустит Михаила в Москву, куда тот так жаждал попасть.
Григорий стал расспрашивать Михаила о том да о сем, тоже как будто ничего не случилось: оба друга не хотели говорить о когда-то происшедшем меж ними при постороннем человеке.
Григорий приказал собрать на стол, и немного спустя гости поужинали. Постепенно подходила пора отправляться ко сну. Григорий распорядился постелить гостям в разных палатах, и, наконец, у друзей появилась возможность поговорить по душам.
Оставшись наедине, они долго молчали: зная друг про друга все, никто не решался заговорить о Настасье первой. У Михаила давно уже вертелся на языке вопрос, но не хотелось спрашивать первым: Григорий неправильно мог понять цель приезда Шорина. В конце концов, первым не выдержал Гришка.
– Миша, знаешь, я не мог тебе сказать сразу, – голос Григория стал дрожащим. – Меня господь уже наказал…
– Ты про Настю? – не так поняв Гришку, перебил его Михайло. Думая, что Ермилов до сих пор чувствует себя виноватым, он решил, что Гришкино покаяние ему теперь ни к чему. – Не переживай, – добавил Шорин, когда Гришка кивнул головой, – может, оно и к лучшему так вышло. Я ведь, Григорий, уже зазнобу себе нашел.
– Нет, Михайло, я не про то хотел сказать. В общем, ну…
Лицо Ермилова покрылось красными пятнами, словно ему стало плохо. Немного собравшись с духом, он выпалил:
– Знаешь, Настасья родами скончалась, еще сорока дней не прошло…
И перед глазами Михаила вновь возникли новгородские стены, покрытые крестами, со стаей слетающих с них ворон…
Не смотря на еще оставшуюся обиду, Михайло был ошарашен. Мысли, словно снежинки во вьюгу, зароились неимоверно быстро:
– Настенька… Не может быть… Такая молодая… Неужто и впрямь ее господь за измену наказывает? Нет, не может быть, мне бы тоже тогда не посчастливилось…
Тяжело, неимоверно тяжело терять близких людей, и хотя недавно друзья испытывали к Анастасии совсем разные чувства, нельзя сказать, что Михайло переживал меньше. В этот день оборвалась последняя ниточка, связывавшая его с детством – ушел из жизни единственный человек, которого можно было назвать родным, ведь Настасья для Михаила была больше сестрой, чем женой. Правда, где-то еще оставалась тетка Елена, но почему-то при мысли о ней у Михаила опять появлялись видения, так что Шорин, даже не наведываясь в жилье Селиной, уже заранее знал, что его там ожидает.
Теперь Михайло оставался один, один на всем белом свете, и у него не было ни единого родного человека: ни родителей, ни сестер, ни братьев, ни жены… Был, правда, не родной Андрюшка, которого Шорин искренне любил, но он ведь совсем еще мал.
У Михаила возникло жгучее желание как-то огородиться от таких ударов судьбы.
«Нет, не могу я так больше, – думалось Михаилу, – не хочу оставаться один».
И вдруг возникла простая мысль, ясная, как солнце в погожий день. Нет, он больше не будет один, у него непременно будет семья: жена и куча ребятишек… По приезде в Москву Михайло твердо решил обвенчаться с Марией.
Пока Михайло обдумывал происшедшее, Григорий, не глядя на друга, смахивая навернувшиеся слезы, попытался продолжить:
– Это я виноват, Михайло, я один, не надо было мне даже смотреть на Настеньку, вот и наказал Господь. Только почему он ее прибрал, а не меня, окаянного?
– Полно тебе, Гришка, убиваться, теперь уж ничего не поделаешь, – попытался утешить друга Михайло. – А в том, что померла Настенька, нет твоей вины – у нее еще мать родами скончалась, да и детей у нас так и не было…
– А как же Андрюша? – удивился Ермилов.
