– Не родной он нам сын, я ведь Андрея из Новгорода младенцем привез, даже тебе не сказал, так до сих пор никто и не знает.
И пока Григорий изумлялся этой вести, Михайло впервые за все время дружбы позволил себе распорядиться в чужом тереме:
– Егор, – крикнул он так, что стены задрожали.
Привыкший к гробовой тишине Егор возник на пороге с изумленным лицом.
– Водки, живо, – словно он, а не Григорий был здесь хозяином, приказал Михайло.
В тереме Ермилова такие поручения исполнялись почти мгновенно, оттого Гришка даже не успел опомниться, как стол был готов. Почти всю ночь Михайло и Григорий заливали горе зельем, рассказывали друг другу о своем житье, и когда уже не было ни сил, ни желания опрокинуть очередную чарку, меж двумя друзьями не осталось ни тайн, ни обид, общая беда примирила их одинокие сердца.
Похмелье было почему-то особенно тяжелым, оттого очухались друзья далеко после полудня. Вспомнив о Сергии, Михайло велел Егору привести его к старцу, да не тут-то было!
– А нету его нигде, – ответил обескураженный Егорка, – и никто не видел, как он уходил.
Весь терем подняли на ноги, да только никто даже шороха лишнего нигде не слышал, Сергий словно сквозь землю провалился. Однако ж ничего из терема не пропало, и Михайло успокоился. Он выполнил свое обещание, довез Сергия до Новгорода, а там дело его, если он хочет остаться в Новгороде, никто ему запретить не сможет.
Подождав несколько дней в надежде, что Сергий объявится, Михайло посетил избу Елены – как он и предчувствовал, единственная кровная родственница не дожила до его приезда, причем смерть наступила уже давно.
Погостив еще немного в Новгороде, Шорин получил известие от чернобородого старца. Ставил Михайло как-то свечку за упокой Настасьиной души и подал милостыню, в ответ юродивый, обратившись к Михаилу по имени, передал от Сергия пожелания счастливого пути.
Задерживаться боле в Новгороде у Михаила не было причины, как и желания, так что на следующий же день Шорин распрощался с Григорием, который после встречи с другом стал потихоньку отходить от утраты.
На прощание Гришка вынул бог знает откуда перстенек с синим камушком, и оба друга в один голос рассмеялись.
– Бери, Михайло, а если не тот, в ларец к татарским самоцветам отправь. Они-то сохранились?
– А как же.
– Ну, ты и молодец, Михаил, – шутливо зацепил друга Ермилов. – Не знаю, как на счет удачи, но ты у нас скоро на этих перстнях известен станешь. Кто знает, может, в том и заключается смысл легенды?
Так что на обратном пути Михаилу вновь не пришлось скучать – впервые перстень показался ему занятным. Он был достаточно просто сделан, но камешек, как показалось Михаилу, менял цвет – то становился светлее, то темнее, и у Шорина тревожно забилось сердце – может, наконец, это он?
Наверное, Михайло бы поверил в то, что его поиски теперь закончились, если бы не тревожное чувство, возникшее при подъезде к Новгороду, которое у него так и не проходило. Кресты и вороны уже не мерещились, но до самой Москвы щемило, ныло сердце, и Михаил не мог отделаться от мысли, что судьба только начала испытывать его на прочность…
То ли совсем доконали Шорина мысли о перстеньке, то ли и впрямь с ним какая сила заодно была, только все его предчувствия почему-то сбывались. Михайло, ворвавшись в терем, первым делом спросил:
– С Марией все в порядке?
Словно в ответ, Машенька сама выбежала его встречать, и по ее сумрачному лицу Михайло понял, что не все ладно в тереме.
– Что-нибудь случилось? – у Михаила опустилось сердце, когда бледная Машутка напрямик ответила на его вопрос:
– Как ты уехал, Андрей заболел, – Машутка разрыдалась и сквозь слезы прошептала: – Лекарь ничего не смог сделать…
– Говори, не томи, – испуганный Михайло, обхватив Марию за плечи, поднял ее опущенную голову и заглянул в полные слез очи.
– Помер он, – еле слышно прошептала Машутка.
У Михаила, крепко державшего Машеньку, опустились руки. «Обманула ты меня, Елена, жестоко обманула, – думалось ему. – Нет никакого перстня, и нет никакой силы, меня оберегающей. Анастасия, теперь Андрей… Господи, только бы с Машенькой ничего не случилось…» И в тот миг он поклялся себе никогда самому больше не заниматься бесполезными поисками, а все перстни отдать Машутке – пусть сама решает, что с ними сделать.
Михайло опрометью выскочил во двор, вылил на голову ковш прохладной воды и, вскочив на коня, поскакал куда глаза глядят. Лишь только загнав до изнеможения гнедого и обессилев сам, Михайло вернулся в терем.
Государь, узнав о горе Шорина, дал другу возможность прийти в себя и отдохнуть с дальней дороги, сам же Михаил после пережитых потрясений тоже не стремился попасть в Кремль.
За седмицей пролетала другая, за другой третья… Постепенно боль утихала, и немало тому способствовала Машутка. Михайло, немного утешившись, забросил все свои дела, и пока государь не требовал от него своего присутствия, наслаждался долгожданным покоем. За эти дни Мария стала полноценной хозяйкой в доме, и все называли ее не иначе как Мария Сергеевна – так велел сам боярин.
