Кон с любопытством перелистывал книгу о черной магии, когда в дверь постучали, вошел Рейс и доложил, словно плохой актер в дрянной пьесе:
– Мистер Карслейк ждет вас внизу, милорд. Там, внизу, то бишь в вашем большом холле, ожидает еще один посетитель.
В его манерах появилось что-то странное, и Кон не мог понять, что он затевает.
– Суон, наверное? Возвращайся-ка к своим архивам и будь готов к вторжению. Надеюсь, тебе все удалось привести в порядок?
– Более или менее.
– Вот и хорошо.
Рейс ушел, а Кон, задумавшись, вдруг понял, что ему не хочется, чтобы дела графства были окончательно приведены в порядок, ведь тогда он лишится предлога задерживаться здесь.
Чай и незатейливый разговор с Амелией до некоторой степени привели в норму состояние Сьюзен. Возможно, этому способствовало также присутствие других людей в доме, хотя кухня всегда была оазисом здравого смысла.
Они с Амелией сидели за большим столом вместе с другими слугами. В воздухе плавал приятный аромат супа, кастрюля с которым стояла на современной плите, установленной пять лет назад по настоянию миссис Лейн, на доске остывали только что испеченные кексы.
Сьюзен давно уже чувствовала себя здесь своей. Все эти люди, как и она, работали в Крэг-Уайверне только потому, что больше было негде.
Ада и Дидди пришли сюда в надежде забеременеть от графа, да так и остались. Дидди сделала несколько попыток, получив по двадцать гиней за каждую. Это она сказала Сьюзен, что граф ни на что не способен: «Только щупает да сокрушается, но с этим можно смириться, если тебе платят в месяц столько, сколько и за целый год не заработать. Но все-таки жаль: неплохо было бы стать миледи». Когда граф умер, она сказала: «Видно, не судьба. Пора подыскивать мужа. Но с таким хорошим приданым я не пойду за абы кого».
У Ады испытательный срок составил всего месяц. Очевидно, граф считал, что такая тощая женщина не способна забеременеть. Но когда Сьюзен узнала, что это бессердечный папаша отправил ее в Крэг-Уайверн, решила оставить Аду в качестве служанки. К счастью, граф, когда узнал об этом самоуправстве, не стал возражать.
Это было четыре года назад, когда Сьюзен работала у графа секретарем. Она также приняла на работу Мэйси и Эллен. У Мэйси болела спина, и поэтому она никак не могла найти хорошее место, а Эллен, после того как прослужила некоторое время в одном семействе близ Аксминстера, стала бояться людей. То, что она рассказала, было для Сьюзен потрясением, а когда она узнала, что девушка считает Крэг-Уайверн раем на земле, поняла, что многое зависит от того, с чем сравнивать.
Миссис Горленд проработала здесь около двадцати лет и, будучи опытной кухаркой, могла бы найти работу в любом другом месте, но, поскольку придерживалась республиканских взглядов, не хотела, чтобы хозяйка требовала излишне почтительного отношения к себе.
Сьюзен знала, что будет скучать по всем этим людям, так же как и по семейству Карслейков.
Амелия, хоть никогда еще не бывала в столовой для слуг, моментально освоилась и с удовольствием принялась перемывать кости местным жителям и слушать всякие истории о старом графе. Сьюзен отметила, что истории, слава богу, более-менее приличные, хотя оберегать нравственность Амелии, кажется, не было никакой необходимости: девушки, выросшие в сельской местности, не были наивными.
При этом воспоминании сладко защемило сердце. Когда Амелии пришло время уходить, Сьюзен проводила ее до главного входа и, только прощаясь, вспомнила и спросила:
– Да, а зачем ты приходила-то сюда?
– Ох, совсем забыла! – Амелия покопалась в кармане и протянула ей слегка помятое письмо. – Оно адресовано тебе. Мы подумали, что это от леди Бел. Интересно, она уже добралась до Австралии?
– Сомневаюсь. Прошло всего три месяца, – Сьюзен взяла письмо. Действительно, адресовано ей, но без указания отправителя. – Зачем бы ей понадобилось писать мне?
– Ты ее дочь.
– Всю мою жизнь она игнорировала этот факт.
Сьюзен вдруг осознала, что не знает, как выглядит почерк матери. С какой же стати теперь она ей написала?
Конверт был сильно потрепан, так что по штемпелю она не смогла разобрать, откуда именно отправлено письмо; видно было только, что из-за границы.
Преодолевая волнение: может, это сообщение о смерти кого-то из родителей, – Сьюзен сломала печать на конверте.
В конверт было вложено три страницы рукописного текста и что-то запечатанное. В конце стояла подпись: «Леди Бел». Не «мама», нет. Неужели по прошествии стольких лет она все еще лелеет надежду, что леди Бел станет похожа на тетушку Мириам?
Леди Бел. Жива-здорова. И несомненно, ей что-то нужно.
Сьюзен развернула первую страницу. Почерк леди Бел нельзя было назвать изящным: размашистый, небрежный, с сильным наклоном в правую сторону и большими петлями. Бумагу она явно не экономила, и почтовые расходы ее не волновали, что было для нее весьма характерно.
– Что пишет? – спросила Амелия, наклонясь к ней. – Боже мой! Ну и каракули!
– В этом вся леди Бел, – сдержанно заметила Сьюзен.
