Это кое-что прояснило. Вейр действительно находилась в подъезде. В черном подъезде, в котором совсем не было света. А потом… Потом Дем ее вытащил, точно. И они о чем-то разговаривали… И что-то упало сверху, сшибив акшара, как кеглю. И стало еще темнее.
— Номер! Дамочка, не советую меня злить… — мурлыканье сменилось шипение, фоном которому служило утробное, нутряное урчание.
Вейр передернуло.
— Номер Дема? — уточнила она.
— Мне похер, как его зовут.
— Я не знаю.
— В героиню, значит, решила поиграть? Давай поиграем, я не против. Только по-быстрому, хорошо? У меня времени маловато.
Голос опять сменился. Вернулось мурчание, но теперь вибрирующее, приглушенное, как у довольного кота. Очень довольного.
— Итак, спрашиваю еще раз. Какой у него номер?
Телефон доктора куда-то делся, как будто уплыв в сторону. Вейр проводила его глазами, отчаянно желая, чтобы он не пропадал. Словно этот банальный кусок пластика связывал ее с реальностью. Но телефон, все-таки, исчез. А на его месте оказалось… Лезвие. Белое, хищно ловящее на себя отблеск желтоватого электрического света, лезвие. Нож был широкий, с плавным изгибом к острию, толстый сверху и сужающийся к кромке. Посередине его акульего тела темнела выемка.
Кончик клинка и ее глаза разделяло расстояние, вряд ли большее, чем пара сантиметров.
Вейр дернулась, попытавшись отстраниться. Она не поняла, что хотела сделать — отползти, отступить, отшатнуться. Не удалось ничего. Только затылок приложился обо что-то очень твердое. И боль мгновенно ожила, грызя кости тупыми зубами. А лезвие осталось там, где оно и было, ни отодвинувшись ни на миллиметр.
— Мне пояснить, что будет дальше? — поинтересовался голос.
Доктор замотала головой. Собственные распущенные волосы хлестнули ее по щекам, прядки прилипли к губам, хотя Вейр казалось, будто они пересохли, как бумага.
— Мне тоже кажется, что ты этого не хочешь. Вернемся к нашему вопросу. Номер твоего дружка.
— У меня его нет. Клянусь, я не знаю!
Вейр было стыдно и за этот вопль, и за вой, вырвавшийся из горла вслед за ним. Но стыд был сейчас чужеродным, как будто не Ли его и чувствовала. Словно ей кто-то рассказал, что такое стыд.
— Ладно, попробуем по-другому. Номер любого из бойцов акшара.
Казалось, обладатель этого голоса терпелив, как сам Бог. И он будет спрашивать одно и тоже, пока не получит нужный ему ответ. Пара часов или пара тысячелетий — для него разницы не существовало. Только вот лезвие не было таким же терпеливым. Оно повернулось, ловя блик, и оказалось еще ближе.
— Я не знаю… — простонала Вейр. — У меня нет, никого.
Нож чуть дрогнул, как будто раздумывая, как бы ловчее извернуться, чтобы впиться ей в глаз. Она заорала, словно это могло что-то изменить. Конечно, лезвию было плевать на ее вопли. Оно сместилось, опустившись чуть ниже. И к щеке как будто прижали раскаленный прут. Боль пробила до корней зубов и хлестнула выше, затопив глаза.
— Что же ты так дергаешься-то? — промурлыкали у нее над ухом. — Я всего лишь тебя поцарапал. Это же даже не страшно. А вот дальше будет страшно, обещаю. Итак, у тебя есть пять секунд передышки. Соображай, кому из акшаров я могу позвонить с твоего телефона.
Она и рада была ничего не соображать. А еще с большим удовольствием потеряла бы сознание. Но, к сожалению, голос пробивался и через страх, и через боль, сдирая их, как шелуху с лука, добираясь до мозга.
— Ну? Четыре уже было.
— Да! Есть, я помню! — заорала Вейр, будто боясь, что он ее не услышит. — Есть!
— Я знал, что ты умница, — похвалил ее голос.
И лезвие медленно-медленно отдалилось от ее лица.
Никогда еще в этой комнате не было так тихо. Не работал телевизор, не катались с костяным клацаньем бильярдные шары, не шлепали карты. Никто не ржал и не орал. Собственно, вообще никто не говорил. Хотя народу было немало — восемь акшара. Тишину нарушало только сухое постукивание. Вар катал по сукну черный шар от пула, заставляя его отскакивать от бортика стола и ловил в раскрытую ладонь. Толчок, удар, отскок. Толчок, удар, отскок. На него косились, но попросить парня прекратить маяться херней никто, почему-то, не решился.
Как никто не мог заставить себя сказать хоть что-нибудь Дему. А сказать, наверное, нужно было. Потому что парень как рухнул на диван, так с тех пор даже не пошевелился. Сидел, уперев локти в колени и запустив обе руки в шевелюру. Будто хотел ее рвануть, да забыл. Никто даже не напомнил ему, что стоило одеться. Наверное, торчать с голым торсом, прикрытым только бинтами, туго стягивающими ребра, было прохладно.
Молчали, стараясь не смотреть на него. Даже майор, стоявший, прислонившись бедром к бильярдному столу и сосредоточенно жующий собственную губу, молчал. С другой стороны, что в такой ситуации скажешь? «Все будет нормально?». Так никто понятия не имел, нормально будет или танет еще более хреново. «Мы ее найдем?». Знать бы, где искать. Да и…
