— У неё было несколько парфюмерных магазинов. И она хотела выстроить сеть. Но не случилось. На неё напали поздно вечером у подъезда. Сильно избили. А я был далеко, отмечал с друзьями открытие нового офиса. Она не поехала, сослалась на дела. А у неё были проблемы с криминалом, которые она не могла решить и в которые не втягивала меня. Я о них и знать не знал. Это было что-то типа рейдерского захвата, но при этом напавшие явно не расчитали сил. Узнав, о том, что случилось, я всё бросил и помчался к ней. В реанимацию. Она была в коме. Меня к ней не пустили. По документам я был ей никто. О тех двух неделях я даже говорить не хочу. Не дай Бог никому. Когда она пришла в себя, я подумал, что это счастье просто. Что она будет жить. И что я обязательно на ней женюсь. И помогу ей встать на ноги. Но диагноз был неутешителен. И он оправдался. Она давно парализована, и во-многом — просто овощ. Это ужасно, и лучше бы тебе этого не видеть. Лет пять я пахал только на её врачей, на все эти новые осмотры лучших специалистом мира, — он обречённо машет рукой. — Долго не мог понять, что всё бестолку. С ней очень трудно общаться, она плохо говорит и часто не узнаёт меня. Деградация сильная. И ничего нельзя сделать. Так бывает. И с этим пониманием я долго не мог смириться. Правда долго. Я много раз думал, стал бы я тем, кем стал без неё? Может, да, а может нет. Сложно сказать. Но если бы и стал — это бы длилось куда дольше. Я выбрал это направление в бизнесе во многом потому, что это было её мечтой. У нас была очень грустная свадьба. Печальная, я бы сказал. И людей было — всего-ничего. Просто фата на человеке, который понимает очень мало, просто цветы. Просто улыбки сквозь слёзы. Просто понимание, что если я этого не сделаю, значит, я её бросил. И я много лет живу с пониманием того, что фактически женат я никогда не был. У нас ведь никогда не было секса после свадьбы. И пару месяцев до неё, — он поворачивается ко мне и смотрит в глаза: — Я не изменял ей больше пяти лет. У меня вообще никого не было. Никаких блядей, никаких романов. Я влюблялся, но понимал, что не смогу. А потом она снова впала в кому. И знаешь, что самое ужасное? Знаешь, что самое ужасное, Наташ? Я хотел, чтобы она умерла, — он закусывает губу, и я вижу, что он старается сдержать подступающие слёзы, вижу, что ему больно и тяжело. — Да, Наташ, это правда. Но она не умерла. А я думал о том, что вернись я почти на шесть лет назад — женился бы? Или бы с пониманием того, что она в течении этих лет даже толком не осознаёт, что я её муж — не стал бы? Что-то во мне тогда перевернулось. Я зарабатывал кучу денег, но не мог их тратить. Просто было не на что. Последние полгода я перестал пахать на надежду вернуть её к полноценной жизни. Знаешь, крутые специалисты имеют свойство заканчиваться. А я устал слышать одно и то же разными словами. И устал от этого сочувствия бесконечного, больше напоминающего жалость какого-то несчастного дурака. Я не чувствовал себя дураком. Но бессилие и безнадёжность ощущал очень остро. И понимал — что всю свою жизнь пускаю под откос. Что это всё может длиться ещё много-много лет. И что я стал монахом при искалеченной женщине, которая будь она здоровой — не факт, что вообще вышла бы за меня.
Его рассказ ошеломителен и тяжёл. И его очень хочется обнять сейчас, но я боюсь даже двигаться в его сторону. На этот раз он не тушит дотлевший окурок в пепельнице, а просто щелчком отправляет его вниз с балкона.
— Я заставил себя изменить ей впервые. Напился пьяный. Специально для этого. Чувствовал себя говном. Но после того, как это всё случилось — пьяно и пошло, ничего интересного, просто трахнул бабу из бизнес-среды, которая давно по мне сохла — мне стало намного легче. Намного, Наташ. Я вдруг ощутил себя живым. Будто из могилы вылез. Это не объяснить. А потом меня и совесть мучить почти перестала. Когда я понял, что даже если бы она узнала, то вряд ли бы вообще поняла, что я ей изменил, а если бы и поняла — вряд ли бы это хоть как-то задело её чувства. У неё есть сиделка и два лечащих врача. Она ест с их помощью, иногда они водят её гулять в саду дома, который я для неё построил. Но я там бываю редко. Тяжело. Она меня не узнаёт, — он вздыхает, — я для неё давно уже вообще никто. Я не ношу кольцо, потому что я — не верный муж. Но я не могу с ней развестись, потому что… потому что… не могу объяснить тебе. И я не могу жить на две семьи. Я просто иногда трахался, иногда немного влюблялся. А с тобой как-то всё очень запустил… У меня было очень мало таких романов. Я влюбился в тебя по уши. Вот и свалял дурака с контрацепцией. Но я правда думал, что ты за этим следишь. А что касается ребёнка… Наташ, единственное, чем привлекала её моя мысль о нашем браке, ещё когда она была в порядке — были дети. Она очень хотела детей. И тебя, наверное, не объясню, почему мне так страшно, что мне родит другая женщина… Даже ты. А что касается порока сердца — не волнуйся. Он у меня приобретённый. Я просто хотел настоять на аборте. Прости меня.
