И пусть отец хоть до смерти забьёт! Хоть изломает о мою спину всю окрестную иву. Умру, но слово сдержу. Я шла и шла прочь от отары, пиная нежную траву. Глотала злые слёзы, не вытирая их. Всё равно заметить некому.
Наш заливной луг на самой излучине Луары ещё месяц назад был затоплен водой. Ветер шелестел в ивах, весеннее солнце пекло, неугомонные птицы голосили. Колокол покосившейся церквушки пробил два часа, и я перекрестилась.
— Прости меня, мой Иисус, — прошептала боязливо, — я согрешила. Но я поставлю тебе свечку. Честно. И деве Катарине — тоже.
Надо бы и Деве Марии, но её я боялась: деревянные глаза Пречистой всегда смотрели так праведно-сурово, что эту статую я предпочитала обходить стороной. Да и Иисус — мужчина, а мужчина всегда охотнее простит женщину, чем другая женщина. Ой, я, кажется, снова согрешила! Я зажмурилась и поднесла пальцы ко лбу…
— Принцесса, подъём!
Мои веки дрогнули и распахнулись. Светлое пятно лица надо мной. Тёмные глаза. Я заморгала. Это был сон? Удивительно-реалистичный.
— Ну же, красавица. Давай руку.
— Кто вы? — прошептала я, зябко передёрнув плечами, приподнялась, облокотилась о постель.
Высокие готические своды. Косые разноцветные лучи на каменном полу. Кованная кровать с нежно-зелёным балдахином. И мужчина. Волосы светлые, как лён, на затылке топорщатся хохолком. А глаза — весёлые, насмешливые. Тёмные. Вишнёвый плащ, кожаный дублет с бархатными вставками цвета бычьей крови.
— Я? Принц Дезирэ, к вашим услугам. Тот, поцелуй истинной любви которого пробудил вас от столетнего сна, моя прекрасная принцесса Шиповничек.
Мне очень хотелось потянуться, размять мышцы, но… не при мужчине же?
— Столетнего сна?
— Вы ничего не помните?
Он присел на корточки и сверху-вниз заглянул в моё лицо, прищурился. Затем хмыкнул и снова вскочил:
— Ничего. Это поправимо. Со временем. Вашу руку.
Я потёрла глаза и вложила в его широкую ладонь пальчики. Принц помог мне подняться. Всё тело тотчас заныло. Прялка… перед глазами крутилось её деревянное колесо, чуть постукивая и несмазано повизгивая. Меня пошатнуло. Дезирэ поддержал.
Мы вышли на балкон. Мои ноги дрожали, и я вновь вцепилась в его руку: вниз круто уходил лесистый склон, и там поблёскивала свинцовая извилистая река.
— Мои родители…
— Давно умерли.
Я вздрогнула и оглянулась на него. Да, сочувствие — явно не главная черта в характере моего принца. То есть, получается — жениха?
— Вы… вы меня поцеловали? — с сомнением уточнила я.
— Надо повторить? Я готов.
Нет, спасибо. Как-то не хочется. Поцелуй истинной любви? Но какая может быть любовь к человеку, которого видишь первый раз в жизни? Как можно… Нет, ну воспылать желанием или очароваться симпатией, да даже влюбиться… но истинной… любви… Я с сомнением посмотрела на него.
— И что теперь?
Он выгнул русую бровь:
— Свадьба. И жили они долго и счастливо, пока не умерли.
Я снова поёжилась. Холодно. С гор тянуло прохладой. Их пики сверкали на солнце. Стояла осень, и склоны казались затопленными ало-золотистой лавой. Неужели, я осталась совсем одна? Ни папы, ни мамы, ни дядюшек-тётушек? Ни друзей, ни даже слуг, знакомых с детства. Лишь мрачный тёмный камень угрюмого замка, когда-то бывшего родным… Наверное.
Мне стало бесконечно одиноко. Из-под ресниц вырвалась слеза, я почувствовала, как она холодит кожу щеки.
— Мы останемся здесь? — спросила и услышала, как ломается от сдерживаемых слёз мой голос.
— Зачем? — принц пожал плечами. — У меня есть башня. Там уютнее.
И набросил мне на плечи тёплый шерстяной плащ. Я благодарно закуталась. Дезирэ рассмеялся:
— Вперёд, красотка, навстречу подвигам. Или, как говорят в одном наипрекраснейшем королевстве: кто не успел, тот опоздал.
Он снова взял меня за руку и повёл по тёмным коридорам, затянутым тёрном. Колючие ветви расступались перед нами, словно тьма перед светом. Мы вышли в сад, и на моих глазах шипастые плети тёрна падали и рассыпались золой. Солнце ещё не взошло, но было так светло, что я невольно зажмурилась — глаза отвыкли от света. Я самой себе напоминала пьяную: моё тело расслабилось без движения. Споткнувшись обо что-то, я глянула под ноги. Человеческий скелет. Гладкие-гладкие жёлтые кости. Череп с тёмными, чуть посвёркивающими сединой, волосами. Если честно, я даже не сразу поняла, что это волосы. Он просто лежал на них, и мне показалось, что это мох.
Я сглотнула и попятилась. Принц оглянулся на меня, потом заметил скелет, усмехнулся:
— Кто-то знакомый? Может, вы узнали кого-то? Любимый слуга, нянюшка, ворчливый повар, болтливый садовник, выпивоха-лесник, поставляющий дичь ко двору? А то и старый добрый шут. Йорик, признавайся: кем ты был?
— Не надо, — прошептала я, пятясь.
Как он может? Как можно так… кощунствовать?
— Вам страшно? Этот невежа вас обидел, Зайка?
— Нет, но…
— Значит, напугал. Ах, мерзавец!
И Дезирэ, размахнувшись, пнул череп ногой. Я вскрикнула от ужаса. Принц весело пронаблюдал полёт, а затем обернулся ко мне:
— Он больше не станет вас пугать, о любовь души моей и радость очей моих. Со мной вам никого больше не надо бояться.
Я закусила губу.
— Вы напрасно так поступили…
