Моя мачеха всерьёз хотела меня отравить, а мой батюшка... Он мне не защитник. Я не хочу войны, я не хочу насилия, я не хочу злом отвечать на зло. Но я — единственная наследница земель моей матери. Если я умру — всё унаследует мой отец, а, значит, его жена. Но умирать я тоже не хочу. И я нашла забавный выход из положения: я притворилась сумасшедшей, меня сослали с нянюшкой в лесную глушь, и всё было хорошо... А потом...В каком смысле — свадьба? За кого, простите, я замуж выхожу? За ворона? Это как?Меня зовут Элис, Элиза. Больше всего на свете я люблю радоваться жизни и смеяться. Надо всем. Даже над тем, над чем смеяться нельзя. Мне кажется, когда ко мне придёт старушка-Смерть, мы славно с ней посмеёмся. А вот мой ворон даже улыбаться считает ниже своего достоинства. Но мы ещё посмотрим, кто кого рассмешит
Я лежала на снегу и смотрела, как серебряные ветви тянутся в серое небо. Вот бы у меня были крылья! Вот бы распахнуть их и взлететь высоко-высоко! Выше облаков.
— Люди не летают, — говорил мне батюшка, когда я совсем ребёнком попробовала спрыгнуть с башни городской крепости.
Просто я верила, что если раскину руки, ветер меня непременно подхватит.
— Люди не летают, — вздыхала милая нянюшка, когда отец женился на мачехе и по её приказу меня заперли в комнатах нашего старинного каменного дома. — И тебе, моя голубка, отсюда лететь можно лишь головой вниз.
Головой вниз я не собиралась. Жизнь прекрасна! Даже если смотреть на неё сквозь ромбы оконных стёкол, даже если из всей жизни ты видишь одну лишь рыночную площадь, а веретено и иголки для вышивания искололи тебе все пальцы.
— А я вот полечу! — рассмеялась я, отмахиваясь от воспоминаний.
Распахнула руки и принялась размахивать ими. Сегодня небо выглядит как снег, а тогда почему бы снегу, пусть ненадолго, пусть только в одном моём воображении, не стать небом?
Гарм вскочил и залаял, запрыгал вокруг, а потом перевернулся и подставил пузико. Я швырнула в его морду снег, Гарм вскочил и обиженно затявкал.
— Ну прости, — я села и распахнула объятья. — Не дуйся, я пошутила.
Он простил не сразу, но уже несколько минут спустя, когда я прикрутила вязанку дров верёвками к санкам, а широкие лыжи к ботинкам и помчалась по собственной лыжне домой, Гарм гавкнул, схватил топор за рукоять и попытался побежать за мной, волоча за собой неподъёмную ношу. Я рассмеялась, вернулась, забрала топор, забросила его в санки, и мы помчались наперегонки. Пока солнышко не село.
Когда мы уже подлетали к одиноко стоящему лесному домику, Гарм вдруг насторожился, принял охотничью стойку, вытянув нос в одну сторону, а хвост — в другую. Я замерла. Осторожно выглянула из-за куста боярышника.
Маменька…
Чтоб её!
И принесла же нелёгкая! Я вернулась к саням, привела шапку, шубу и передник, насколько могла в беспорядок, взяла вязанку на плечи, свистнула Гарму — пёсик тотчас запрыгнул в санки — и потащилась домой, мыча что-то невнятное. Волосы падали на глаза, щекотали лоб и щёки, но я их не убирала, так, лохматой, намного лучше.
Перед домом четвёрка огненно-рыжих коней, запряжённых в лакированную карету, топтала пористый снег. Рядом скучал кучер: подбрасывал и ловил шишку.
— Привет, красотка! — крикнул мне. — А не легче дрова вести на санках, а собаке самой бежать?
— Мэ-э, — отозвалась я.
Прошла в дровяник, бросила дрова на пол. Надеюсь, маменька уберётся как можно быстрее. Ну, раз кучер стоит и ждёт её. Как уедет, сразу вернусь и разложу поленницу. Гарм нырнул под юбку. Его любовь к гостям была сродни моей.
Мы поднялись по скрипучим ступенькам, я открыла дверь, прошла через тёмную прихожую и оказалась в натопленной комнате. Маменька сидела за накрытым столом, пила чай из голубой фарфоровой чашечки, которую всегда возила с собой, и делала вид, что слушает нянюшку. Но тотчас посмотрела на меня.
— Здравствуй, Элис. Как поживаешь, дитя моё?
— Мэ-э, — прогундела я, прямо в ботинках прошла по скрипучему полу, потыкала маменьку в плечико грязным пальцем. — Мэ-мэ-э…
— Не касайся меня, милая, это шёлк, ты понятия не имеешь, сколько он…
У неё в ушах прыгали серёжки-груши, переливаясь аквамариновым блеском. Такая тоненькая шейка, такое изящное ушко. Я схватила пятернёй серёжку и потянула на себя. Маменька взвизгнула, подалась за мной, вцепившись в запястье.
— Ма-а-а, — выдохнула я восторженно.
— Уберите от меня идиотку!
М-да. В этот раз её выдержки хватило ненадолго.
— Лиззи, детка, — заволновалась нянечка, — отпусти, это не твоё. Фу, не трогай…
Но я не обращала внимания на сердечную. И на гостью, которой буквально пришлось стать на колени, чтобы мой восторг не порвал её розовую нежную мочку. Я с упорством ребёнка тянула на себя блестящую игрушку.
— А смотри что у меня есть! Лисонька, погляди: пряничек.
Я обернулась, выпустила маменькино ухо (та тотчас свалилась на пол) и, идиотски хохоча, подошла к нянюшке, схватила глазированный пряник и стала пихать его в рот. Пряник не лез. Я начала давиться, слёзы потекли из глаз. Нянюшка потянула мою руку, забрала пряник, разломила и накормила меня прямо так, с рук.
— Омерзительное зрелище, — выдохнула маменька, поднимаясь. — Ну, всё. Собирай её и поехали. Какое счастье, что мне недолго осталось всё это терпеть!
В смысле недолго? Я чуть не обернулась вопросительно, но усилием воли смогла себя сдержать: я же идиотка бессмысленная. Что она имеет в виду? И — куда поехали? Вот уже год, как я жила в забытом богом — ну не знаю им или не им, но людьми-то точно — месте, и вроде бы обо мне тоже все должны были уже забыть и…
— Пойдём, пойдём, девонька, — нянюшка принялась поправлять на мне одежду, а затем и вовсе кутать в шерстяной платок. — Счастье тебя ждёт великое. Нежданное. Негаданное. Вспомнил о тебе Господь и Дева Пречистая…
