— Ты завидуешь ему! Ты просто завидуешь. Хочешь смешать его с грязью, а он в сто раз лучше тебя. Лучше, честнее, благороднее! Он любит меня, и не так, как ты, — ты гадко любишь. Ты себя любишь, а он — меня. Ты даже о моей дочери не подумал…
Ложь! О ней-то я как раз думал, и не просто думал — мечтал, причем, может быть, не меньше, чем о ее матери, но что толку! Не имело смысла спорить с ней, да и не мог я. Даже слова «дрянь» не произнес вслух, оно только стучало в висках. Одно только оно и стучало… Она ушла, захватив с собой (не надев, а захватив) свое отделанное мехом пальто, а открытую коробку с елочными игрушками и ниточку мишуры на полу оставив (роскошной получилась в этом году редакционная елка, и ни одна душа не подозревает, кому мы обязаны этим). Стучало сперва оглушительно громко, потом все тише и тише, и я уже больше не кусал диванного валика, я просто лежал ничком, не шевелясь и ни о чем не думая… А Ян Калиновский, а Сергей Ноженко, а Володя Емельяненко и даже, кажется, Алахватов считают меня мужественным человеком. Мужественным и честным. Почти кристально… Знали б они, до чего докатился этот кристальный человек, когда его доверчиво оставил один на один со своей жизнелюбивой супругой облагодетельствовавший его администратор! Знали б они…
Между нами говоря, мне начинает казаться подозрительным то навязчивое упорство, с которым я на протяжении вот уже стольких страниц настаиваю на своей конечной объективности к Свечкину. Я употребляю слово «конечной», ибо невольно допустил ряд выпадов, носящих скорей эмоциональный, чем доказательный характер. Так, например, я с язвительностью констатировал, что Свечкин-де в отличие от нас, грешных, пишет свою жизнь набело. Но уже тогда у меня шевельнулось сомнение, не предшествуют ли этому окончательному варианту бесчисленные черновики, которые он, аккуратный и самолюбивый, сжигает, как сжег свою «Подготовительную тетрадь»? Ведь не только сцен ревности не закатывал своей возвращающейся за полночь, благоухающей чужими запахами супруге, но даже упрека не позволял себе, разве что забыв в душевном смятении, которое тоже осталось в черновиках, не то что снять, а хотя бы ослабить галстук.
Салютовать бы в честь него, а из головы у меня не идут слова, давненько сказанные безымянным преподавателем о некоем сублейтенанте: «Этот молодой человек пойдет далеко, если обстоятельства будут тому благоприятствовать». Имя сублейтенанта — Наполеон, а пророческие слова эти пришли мне в голову в связи с рассуждениями Алины Игнатьевны о скромных каменщиках. Я подумал тогда, что если паче чаяния и мне суждено вмуровать свой кирпичик в постамент для грядущего человека с тросточкой, то кирпичом этим мог бы стать роман о Петре Ивановиче Свечкине, которому я предпослал бы в качестве эпиграфа давнишнее предсказание неведомого наставника, столь необычным способом вкравшегося в историю.
Это был бы эффектный эпиграф, но ради красного словца я опять-таки пожертвовал бы смыслом и даже истиной — пагубная склонность, от которой, видимо, мне не избавиться никогда. Конечно, истиной, ибо уже в самом выборе эпиграфа таится предвзятость и этакий осуждающий намек на суперменство, которым Свечкин отродясь не грешил. Все гораздо проще. То, что я напишу сейчас, навсегда отведет от меня, надеюсь, обвинения в необъективности.
Все гораздо проще. Эльвира права, бросив мне, что нет ни одного человека на земле, которому Свечкин причинил бы зло. Она не прибавила: «В отличие от тебя», но это подразумевалось, и мне нечего возразить на это. Все, кто так или иначе соприкасался со мной, страдали…
Вы помните, как я катил бочку на Мальгинова, но кто знает, не опаснее ли грубого и жадного гурманства рафинированная духовность? Не разрушительней ли? Стало быть, если я воплощение зла и разрушающей силы, то Свечкин — олицетворение любви, самопожертвования и силы созидательной. Так воздастся же ему по заслугам! Да будет покарано зло! Да восторжествует справедливость!.. Вот и ответ на вопрос, который так долго и безуспешно ставил мой Дон Жуан и который получен не в результате умозрительных построений самонадеянного автора, а эмпирическим путем. Грянет гром, разверзнется земля, и в тартарары полетит дерзкий экспериментатор. Туда ему и дорога!
Думаю, Свечкин с присущей ему лукавой крестьянской прозорливостью, с его чутьем людей (предвидел же он, например, что именно Алахватов смеет опубликовать фельетон) — Свечкин заранее знал, что кончится все так, а не иначе. Жизнь сама расправится со мной — хорошо понимая это, он не счел нужным вмешиваться лично. Лишь однажды в порядке самообороны нокаутировал меня, но это не в счет.