Телега проехала и Лев Николаевич продолжал свою прогулку. Домой возвращаться не хотелось. Соня, жена видела его насквозь. Она разгадала его. Он так много болтал об идеале христианина: полное целомудрие и безбрачие. Соня рожала шестнадцать раз.
А сколько его детишек бегает здесь, в его деревне? Он обвиняет её в любви к роскоши.
А сколько человек обслуживает его. Доктора, повара, секретари…
Да и она ему служит в его утехах. Уже старик. Иссохшее стариковское тело. А все требует, чтобы она расставляла ноги. А попробуй ему откажи. Все еще ревнует её к этому композитору. Ведь наверняка ей хочется отдаться ему. Сравнить. Ведь у нее кроме него никого и не было. И вспомнилось Льву Николаевичу их первая брачная ночь. Никакого удовольствия в эту ночь он не получил. А так мечталось. Только через несколько лет в Соне проснулась страстная женщина. О, что это были за ночи!
Нужно было возвращаться домой. Нужно было редактировать новое издание Анны Карениной. Ну, почему им нравиться такое говно?! Ужасная форма, композиция.
Свалил в одну кучу всё что только мог. Нужно всё это переделать. Сделать из этого
небольшой рассказ. Лев Николаевич подошел к барскому дому. У крыльца стояла коляска. Из нее выходил композитор Танеев.
— Вот, блять! Опять он здесь! Ну и устрою я ей сегодня скандал! Погоди у меня!
Я был всегда.
Я буду вечно.
Я капля в мире бесконечном.
Я бесконечное начало, которое не исчезало.
Я единица измеренья.
Я часть великого творенья.
1995
Стираются названья улиц,
как в детстве вызубренный стих
поэта Пушкина. Зажмурясь,
и в прошлое шагнув… притих…
И раздаётся звон трамваев,
троллейбусов шуршащий бег.
Виденье дровяных сараев
возникло… Вот уж тридцать лет
прошло с тех пор…
Вхожу опять в знакомый дом,
но не с парадного подъезда,
а со двора. Монастырём
когда-то был он. Здесь невестой
жила старушка мать моя.
Напротив этого домины
завод "Радист". Два полотна
трамвайных линий. Со Сталиной,
соседской девочкой, бродил
по этим улицам печальным…
Но Чкаловский проспект забыл
давно меня…
1988
Всё встало на свои места
и начинается с начала.
Зима закончилась. Весна.
И чаек крик шумней с утра
там, где стою я у причала.
Там, где стою я у причала
и солнце режет мне глаза
я думаю опять весна
всё начинается с начала.
Счёт начинается с нуля
и двигается в бесконечность.
Сегодня перейдёт в вчера
и эти жалкие слова
не в состояньи смерить вечность.
1994
Весна в Ленинграде
Весна была весною даже в городе.
Промокший город быстро просыхал.
Шла бойкая торговля свежей корюшкой
и рыбий запах в воздухе витал.
Трамвайный скрежет становился громче
и проносились стайками скворцы,
и наполнялись улицы трезвоном,
пьянящим чувством молодой весны.
Мужчины пили пиво у ларька
а женщины надраивали окна.
Весна была и в городе весна.
Об этом говорили даже стёкла.
1987
Смерти не надо бояться, мой друг.
Смерть — продолжение жизни.
Это поняв, пропадает испуг,
уходят тревожные мысли.
1993
Переводы из Шекспира
Сонет 12
Когда я вижу, как чудесный день
проглочен ночью чёрной, то невольно,
смотрю я на часы, и дум моих метель
бушует в голове. О, время встань! Не двигайся! Довольно!
Когда я вижу седину волос,
ещё недавно вид такой беспечный,
в картофель превращающийся нос -
я думаю о жизни быстротечной.
И хочется тебе вопрос задать,
красавица, но что-то мне мешает…
По прежнему здесь будет дуб стоять
у дома этого, когда тебя не станет?
Ничто не возвращает время вспять.
С тобой не будем молоды опять.
1999
Сонет 2
Когда прекрасный лоб красавицы моей
избороздят морщины будет ей за сорок.
И бремя жизни тяжестью своей
раздавит облик твой, который мне так дорог.
Куда исчезнут прелести твои?
Упругость бедер? Влажность красных губ?
Сиянье синих глаз? От прежней красоты
останется лишь в старом теле дух.
Но старости холодные года
Согреет наше милое дитя.
1999
Я с детства не любил овал
Я с детства угол рисовал»
Павел Коган
Я с детства не любил углы!
Я с детства обожал овалы!
Зимой мне нравятся цветы.
А летом зимние завалы.
Противоречие во всём!
Как надоело быть говном!
1998
Дом на Малом
Пахнет рыбой фаршированной.
Бабка с дедом, их друзья.
Вот картина та, которую
Я пронёс через года.
Вижу, как у печки круглой,
Жестяной, стоит Шагал.
В гимнастёрке, однорукий,
Он задумчиво молчал.
У окна, в углу на стуле,
Ногу под себя поджав,
Лёгонький сидел зажмурясь,
И, наверное, дремал.
Виделось ему местечко,
Где прожил он много лет,
Дом их, мать с отцом у печки…
Всё чего давно уж нет.
2011
Моё детство
Нелепый дом с двором-колодцем,
Построенный каким-то потцом.
Стоит на улице Плуталовой,
Где жили я и папа с мамой.
Из дома выйдешь там направо,
За поворотом, нет причала.
Нет моря, солнца, кипарисов
И серые кругом там лица.
А если повернёшь налево
Увидишь милиционера.
А вот и школа и напротив
"девятка" гастроном. Хохочут
Девчонки глупые внутри.
Батон купили, колбасы.
Едят у школы сорок пять
И думают: кому бы дать?
Тут рядом карповские бани.
Сидишь распарясь на диване
И пиво пьёшь и лимонад.
Картинки эти — Ленинград.
2012
Мне было восемнадцать лет.
Как все читал Хеменгуэя.
Я был тогда плохой поэт.
И был, мне кажется, глупее.
И смерти не боялся я.
Не трясся, как сейчас пред нею.
